В их мозгах отсутствует эта вечная настороженность землян. Наша родная постоянная недоверчивость, осознание, что человек человеку — lupus est, ожидание подставы и подлянки — вот это всё отсутствует. Мы общаемся с совершенно… я бы сказал, непугаными — но приходит в голову, скорее, бесстрашными созданиями.

И никуда они не торопятся. Успеется.

Никаких аналогий такому поведению и мироощущению на Земле я подобрать не мог. Лицин не походили даже на героев советских утопий — потому что у тех, выросших среди млека и мёда, всё-таки имелось представление о классовых врагах, к тому же где-то рядом всегда маячила война. Интересно, знали ли лицин, что такое «враг», классовый или какой-то другой?

Им очень не нравился нож Сергея — но никто из них не пошевелился, чтобы его разоружить. Слушая — и обоняя — их разговоры, я потихоньку понимал, что нож не нравился им, скорее, как некий принцип, чем как оружие в непрояснённых руках. Он удивлял, отчасти — возмущал, но не пугал.

Сергея раздражало внимание лицин к его особе и к его оружию. Они обозначали вопросы запахом металла, крови, сырого мяса; Калюжный рычал: «Ну хрен ли они привязались-то, ёлки?!» — но дальше это не шло. А Денис, больше внюхивавшийся, чем вслушивающийся в речь лицин, вдруг сказал:

— Им не очень нравится, когда мясо едят. Они думают, Серёга свежевал кого-то… зайцев, что ли. В общем, смысл в том, что им больно, зайцам. Поэтому ребятам не нравится, они жалеют.

— Чё? — поразился Калюжный.

— Каких зайцев? — вздёрнулся Виктор, который до того казался полностью погружённым в себя и собственные мрачные мысли.

— Лангри говорит, что где-то там зайцев резали, — перевёл Динька. — Ну, переживает, думает, что Серёга тоже. Не принято у них. Вот, и Ктандизо переживает, жалеет. А Золминг ел, но не понравилось… в общем, как бы им объяснить, что мы не режем зайцев?

— Денис, — сказал я, — ты превзошёл самого себя. Как ты додумался до зайцев? Остальное я ещё могу понять…

— Ктандизо показывала так, — Денис свёл руки. — Как котёнка держат. Не кошек же они резали!

— Может, нутрий, — рассеянно предположил Виктор. — Да неважно, салаги… Нас, значит, не собираются того… Артик, слушай, есть тема.

Я кивнул:

— Я слушаю.

— Как думаешь, — спросил Виктор вполголоса, — а может быть, что вот всё это нам кажется? Гипноз там, глюки… Типа, эксперимент.

— Странная идея, — сказал я. — И ответить сложно. Если мы все тебе только мерещимся, то какое значение имеет мнение твоих галлюцинаций?

Виктор нетерпеливо тряхнул головой:

— Нет, мы — настоящие. Вокруг — галлюцинация. Типа матрицы, не знаю…

— Бред собачий, — отрезал Калюжный.

— Странный сюжет, — сказал я. — Как ты думаешь, какова была бы цель такого эксперимента?

Виктор снова задумался. Денис фыркнул:

— Они — настоящие. И мы — настоящие. А то так можно с ума сойти.

— Согласен, — сказал я. — Оставим в покое всяческие солипсистские фантазии. Вполне достаточно и одного эксперимента над нами грешными: телепортации. А чтобы окончательно тебя утешить: сложные галлюцинации в виде запахов — редки. Обычно что-то очень простое: запах гнили, апельсинов, дерьма… Здешние ароматические симфонии тяжело внушить. Вот тебе когда-нибудь снились запахи?

— Нет, — сказал Виктор и улыбнулся.