|
Бессовестнее и добровольнее унижать себя самому было уже невозможно, и я вполне, вполне понимал это и все-таки продолжал ходить от стола до печки и обратно. "О, если б вы только знали, на какие чувства и мысли способен я и как я развит!" - думал я минутами; мысленно обращаясь к дивану, где сидели враги мои. Но враги мои вели себя так, как будто меня и не было в комнате. Раз, один только раз они обернулись ко мне, именно когда Зверков заговорил о Шекспире, а я вдруг презрительно захохотал. Я так выделанно и гадко фыркнул, что они все разом прервали разговор и молча наблюдали минуты две, серьезно, не смеясь, как я хожу по стенке, от стола до печки, и как я не обращаю на них никакого внимания. Но ничего не вышло: они не заговорили и через две минуты опять меня бросили. Пробило одиннадцать. - Господа, - закричал Зверков, подымаясь с дивана, - теперь все туда. - Конечно, конечно! - заговорили другие. Я круто поворотил к Зверкову. Я был до того измучен, до того изломан, что хоть зарезаться, а покончить! У меня была лихорадка; смоченные потом волосы присохли ко лбу и вискам. - Зверков! я прошу у вас прощенья, - сказал я резко и решительно, - Ферфичкин, и у вас тоже, у всех, у всех, я обидел всех! - Ага! дуэль-то не свой брат! - ядовито прошипел Ферфичкин. Меня больно резнуло по сердцу. - Нет, я не дуэли боюсь, Ферфичкин! Я готов с вами же завтра драться, уже после примирения. Я даже настаиваю на этом, и вы не можете мне отказать. Я хочу доказать вам, что я не боюсь дуэли. Вы будете стрелять первый, а я выстрелю на воздух. - Сам себя тешит, - заметил Симонов. - Просто сбрендил! - отозвался Трудолюбов. - Да позвольте пройти, что вы поперек дороги стали!.. Ну чего вам надобно? - презрительно. отвечал Зверков. Все они были красные; глаза у всех блистали: много пили. - Я прошу вашей дружбы, Зверков, я вас обидел, но... - Обидели? В-вы! Ми-ня! Знайте, милостивый государь, что вы никогда и ни при каких обстоятельствах не можете меня обидеть ! - И довольно с вас, прочь! - скрепил Трудолюбов. - Едем. - Олимпия моя, господа, уговор! - крикнул Зверков. - Не оспариваем! не оспариваем! - отвечали ему смеясь. Я стоял оплеванный. Ватага шумно выходила из комнаты, Трудолюбов затянул какую-то глупую песню. Симонов остался на крошечную минутку, чтоб дать на чай слугам. Я вдруг подошел к нему. - Симонов! дайте мне шесть рублей! - сказал я решительно и отчаянно. Он поглядел на меня в чрезвычайном изумлении какими-то тупыми глазами. Он тоже был пьян. - Да разве вы и туда с нами? - Да! - У меня денег нет! - отрезал он, презрительно усмехнулся и пошел из комнаты. Я схватил его за шинель. Это был кошмар. - Симонов! я видел у вас деньги, зачем вы мне отказываете? Разве я подлец? Берегитесь мне отказать: если б вы знали, если б вы знали, для чего я прошу! От этого зависит все, все мое будущее, все мои планы. Симонов вынул деньги и чуть не бросил их мне. - Возьмите, если вы так бессовестны! - безжалостно проговорил он и побежал догонять их. Я остался на минуту один. Беспорядок, объедки, разбитая рюмка на полу, пролитое вино, окурки папирос, хмель и бред в голове, мучительная тоска в сердце и, наконец, лакей, все видевший и все слышавший и любопытно заглядывавший мне в глаза. - Туда! - вскрикнул я. - Или они все на коленах, обнимая ноги мои, будут вымаливать моей дружбы, или... или я дам Зверкову пощечину! V - Так вот оно, так вот оно наконец столкновенье-то с действительностью, - бормотал я, сбегая стремглав с лестницы. - Это, знать, уж не папа, оставляющий Рим и уезжающий в Бразилию; это, знать, уж не бал на озере Комо! "Подлец ты! - пронеслось в моей голове, - коли над этим теперь смеешься". |
