– Свинство какое, – с отвращением произнес Эмиль. – Парень задремал на пять минут, а ему сразу нагоняй устраивают.

– Было бы странно, если бы я устроил ему нагоняй. Это мой комиссар.

Мордан тронул Адамберга за плечо, тот открыл глаза. Эмиль встал, ему захотелось отойти подальше. Он был потрясен, узнав, что этот человек – комиссар: как будто изменился привычный порядок вещей и нищие вдруг стали королями. Одно дело рассказывать про отродье и про Купидона рядовому полицейскому, и совсем другое – комиссару. То есть такому типу, который в совершенстве владеет самыми коварными приемами допроса. А этот комиссар, как он слышал, настоящий ас. Он столько всего наговорил ему и наверняка сболтнул лишнее.

– Не уходите, – сказал Мордан, придерживая Эмиля за рукав, – вам тоже будет интересно послушать. Комиссар, мы получили ответ от нотариуса. Три месяца назад Водель написал завещание.

– Большое наследство?

– Не очень. Три дома в Гарше, один в Вокрессоне, большой доходный дом в Париже. Плюс ценные бумаги и страховки на такую же сумму.

– Ничего особенного, – сказал Адамберг, вставая и отряхивая брюки.

– Не считая обязательной доли, причитающейся сыну, Водель оставляет все свое имущество чужому человеку. Эмилю Фейяну.

IX

Ошеломленный Эмиль снова уселся на ступеньку Адамберг остался стоять, прислонившись к дверному наличнику, наклонив голову и скрестив руки на животе: как утверждали коллеги, эта поза была единственным ощутимым признаком того, что комиссар погружен в размышления. Мордан расхаживал взад‑вперед, размахивая руками, его взгляд беспрестанно и бесцельно перебегал с одного на другое. На самом деле Адамберг отнюдь не был погружен в размышления; он просто думал о том, до чего же Мордан сейчас похож на аиста, который сжимает в клюве только что пойманную рыбу и гордится своей добычей. В данном случае его добычей был Эмиль. Неловко скручивая папиросу, садовник прервал молчание:

– Это ненормально, когда сына лишают наследства.

Послышалось потрескивание: бумажная трубочка на конце оказалась пустой, она вспыхнула, как факел, и обожгла волосы Эмиля.

– Пусть он и не хотел детей, но все же это его сын, – продолжал Эмиль, потирая тлеющую прядь, которая распространяла запах паленой свиной щетины. – Он не настолько меня любил. Даже если знал, что я буду в меланхолии, а я и правда в меланхолии. Наследство должно было отойти Пьеру.

– У вас доброе сердце, да? – спросил Мордан.

– Нет, просто я говорю, что это ненормально. Но я возьму свою часть наследства, к последней воле старика надо отнестись с почтением.

– Как выгодно иногда быть почтительным.

– Дело не только в почтении, все должно быть по закону.

– Как выгодно иногда быть законопослушным.

– Ага. Так я получу домик?

– Может, этот домик, а может, другие, – вмешался Адамберг. – С причитающейся вам половины наследства придется уплатить очень большой налог. Но вам останется как минимум два дома и внушительная сумма денег.

– Я возьму к себе маму и выкуплю пса.

– Быстро же вы все решили, – заметил Мордан. – Как будто готовились заранее.

– Ну и что? Разве это не нормально, что человек хочет взять к себе маму?

– Вам свалилось на голову наследство, а вы, похоже, не очень‑то удивлены. Обычно людям нужно время, чтобы переварить такую новость.

– Мало ли что людям нужно. Я вот уже переварил. С чего бы мне полдня этим заниматься?

– Вы знали, что унаследуете имущество Воделя.