– Это вы запаздываете. Дивизионный комиссар позвонил мне, а затем судья постановил задержать Эмиля Фейяна.

– Что? – спросил Адамберг, обернувшись и скрестив на груди руки. – Вы не позвали меня, когда звонил дивизионный комиссар?

– Он не пожелал говорить с вами. Пришлось повиноваться.

– Вы нарушаете процедуру.

– Вам плевать на процедуры.

– Только не сейчас. Вы допустили сразу два нарушения: задержание явно преждевременное и ничем не обоснованное. С таким же успехом можно было закрыть Воделя‑младшего или семью художника. Ретанкур, что это за семья?

– Сплоченная, убитая горем, ослепленная жаждой мести. Мать покончила с собой через семь месяцев после сына. Отец – автомеханик, два брата колесят по дорогам. Один на грузовике, другой в Иностранном легионе.

– Что скажете, Мордан? Этим стоило бы заняться, верно? А сын, которого обделили? Вам не кажется, что он тоже мог знать о завещании? Как удобно было бы свалить убийство на Эмиля, чтобы в итоге получить наследство целиком! Вы доложили об этом дивизионному комиссару?

– Я не владел информацией. А решение судьи было категоричным. Досье Эмиля Фейяна такое пухлое, что двумя руками не поднимешь.

– С каких это пор человека задерживают на основании одного только постановления? Не получив данных экспертизы, не имея никаких весомых аргументов?

– У нас есть два весомых аргумента.

– Отлично. Можете просветить меня. Ретанкур, вам известно, о чем речь?

Ретанкур разрывала каблуком гравий, разбрасывая камешки, словно сердитое животное. При своих выдающихся, сверхнормальных способностях она страдала одним недостатком: у нее были трудности в общении с людьми. Когда возникала сложная, неоднозначная ситуация, требующая тактичного вмешательства или некоторой изворотливости, она оказывалась безоружной и беспомощной.

– Что за бардак, Мордан? – спросила она внезапно охрипшим голосом. – Почему вдруг такая спешка? И кто ее устроил?

– Я не в курсе. Я просто выполняю приказ.

– С усердием, достойным лучшего применения. Так что это за весомые аргументы?

Мордан поднял голову. Эмиль, о котором все забыли, пытался поджечь с конца тоненькую веточку.

– Мы связались с домом престарелых, где живет мать Эмиля Фейяна.

– Это не дом престарелых, где живут, – проворчал Эмиль. – Это больница, где подыхают.

Теперь он раздувал крошечный огонек, который ему удалось зажечь на конце веточки. Не будет гореть, подумал Адамберг, дерево недостаточно сухое.

– Директриса утверждает: как минимум четыре месяца назад Эмиль сказал матери, что скоро они будут жить вдвоем и ни в чем не нуждаясь. Все в доме знают об этом.

– Само собой, – подхватил Эмиль. – Я же говорил: Водель напророчил мне, что я стану богатым. И я рассказал об этом маме. Это же нормально, разве нет? Мне что, еще раз все повторить? К чему эта нервотрепка?

– Объяснение принимается, – спокойно произнес Адамберг. – А второй весомый аргумент, Мордан?

На этот раз Мордан улыбнулся. Он уверен в успехе, подумал Адамберг, он ухватил рыбину за брюхо. Присмотревшись, комиссар заметил, что Мордан выглядит неважно. Щеки впали, под глазами залегли синие круги.

– В его фургончике нашли лошадиный навоз.

– И что? – спросил Эмиль, перестав дуть на веточку.

– На месте преступления найдены четыре катышка навоза. Убийца принес их на подошвах сапог.

– У меня нет сапог. Я не вижу тут связи.