— Почему же?

— Простой народ, он, как бы тебе сказать, своеобразный. Его только пряниками кормить нельзя. Осоловеет, обнаглеет, слушаться перестанет.

— Так что же делать? Не помогать?

— Почему? Помогать. Но не каждый раз. Только если видишь, что действительно нужно. И если сами попросят. Это наиболее важно. Иначе привыкнут. Будут считать, что так и должно быть. А ежели перестанешь, такого дерьма наешься… Ну да ладно, у тебя еще все впереди. Пойдем, отужинаем.

— Я ненадолго, Ваше Превосходитель…

— Николай, мы же вроде договорились, — оборвал меня генерал-губернатор.

— Да, извините, Владимир Георгиевич. Мне надо посетить одно место. Это чрезвычайно важно.

— На ночь глядя? — удивился Ситников. Но не дождавшись ответа махнул рукой. — Бог с тобой. Упертый, как я в молодости. Собственно, я и сейчас упертый. Но от ужина ты не отвертишься, уважь старика. За едой и поговорим обо всем.

Что делать? Генерал-губернатор в риторике был силен. Точнее, приводил такие доводы, против которых не находилось контраргументов. Вообще никаких.

Мы, включая Ваську (он чувствовал себя в Самаре как минимум почетным жителем) прошли до дома Ситникова, где уже был накрыт стол. Весьма скромный по меркам моего Петербурга, если говорить откровенно. Я сразу открыл саквояж и выложил на свободную часть скатерти артефакты. И стал по памяти рассказывать о них. Вроде даже не ошибся.

— Добре, — заключил генерал-губернатор, когда я затих. — А теперь мы по пятьдесят грамм оформим. За встречу и дело, значит.

— Владимир Георгиевич, я не пью. Я же спортсмен.

— Давай без глупостей. Я сам, как ты там сказал? Язвенник, в общем. Да не морщись, это наливка домашняя, не горькая. Всего по пятьдесят, больше не налью.

Вот так и становятся бытовыми пьяницами, да? Не для Ситникова я свой трезвенный цветочек хранил, но тут уж действительно, не отвертишься. В берлоге медведя глупо взывать к идеалам вегетарианства.

— Сначала выдохнул, потом в себя этот нектар опрокинул, — неторопливо показал генерал-губернатор, подкрепляя сказанное делом. — А после, вот, хоть помидорчиком соленым. А можно и без оного. Амброзия.

Я сморщился и вылил в себя содержимое рюмки. Был готов к тому, что сейчас вырвет. У нас многих пацанов рвало, когда они впервые пробовали самогонку. Но чуть защипало на языке, во рту неожиданно стало приторно-сладко, а чуть попозже еще и в груди потеплело.

— Ничего себе, — выдохнул я.

— А я тебе что говорю, — ухмыльнулся Ситников, сложив руки на внушительном животе. — Нектар. Но тут дело такое. В малых дозах лекарство, в больших — яд. Сколько хороших людей от этого змия сгинуло. Тебе я, к примеру, более не налью. Дорога еще долгая предстоит. А сам пару стопочек перед сном выпью. Ты, Николай, присаживайся, в ногах правды нет. Картошечки, вот, накладывай. Видишь, блестит, маслом обмазали, лучком зеленым посыпали, ум отъешь.

Генерал-губернатор мягкими движениями оформил себе еще пятьдесят грамм. А потом внезапно посмотрел на меня и резко спросил:

— В Петербург, значит, собрался?

— Я…. откуда Вы…

— Так не первый год на земле живу. Вернулся ты, конечно, не только из-за нас. Но вернулся, за это тебе моя искренняя благодарность. Мог и просто стороной обойти. Однако если в путь торопишься, да еще и в ночь, хочешь со спящими иномирными тварями разминуться, чтобы к утру в Петербурге быть. Так?

— Так, — согласился я.

— Зачем тебе туда — я спрашивать не стану. Ты хоть и молод, однако ж, свою мысль относительно всего имеешь. И мысль эта порой весомая. Но я тебе вот что скажу. В Петербурге держи ухо востро. Как бы тихо и благостно там тебе ни казалось.