Любопытно добавить, что слово «казахи» осталось неизвестным ни Брокгаузу, ни даже Ефрону – у них имеются лишь киргизы да киргиз-кайсаки, кои, судя по всему, и есть казахи. Еще их называли киргиз-казаками – нас даже в школе специально переучивали не «казак, казачка», а «казах, казашка».

Из перечисленных достижений в ряду и сегодня выдающихся сохранились лишь хлебозапасные магазины (силуэт элеватора, «второго в мире», вечно маячит на горизонте, в какую бы даль ты ни закатился на велике) да конезавод: за жеребцов акдалинской породы на международных аукционах до сих пор готовы отвалить сотни тысяч долларов. Во время Первомайских демонстраций инда сомлеешь, когда на тебя, играя лоснящейся грудью, помчится, надменно выбрасывая точеные копыта, высоченный вороной красавец, как бы не замечающий двуколки, на которой умостился, поджав под себя ногу, зачуханный конюх-казах в потрепанном ватнике.

Я-то вырос на границе Акмолинской и Кокчетавской в десятитысячном поселке (нет, городке!), который было не просто отыскать среди щебенчатого мелкосопочника, обросшего желтой травяной щетиной, – без рубашки не поваляешься. Моя малая родина была совсем уж исконно русской – к казахам там отношение было совсем уж плевое. Правда, и лошади у них были низкорослые, и бабы кривоногие – я в ту пору подобными материями не интересовался, но нельзя же было спорить с данными науки: казахи столько веков ездили верхом, вот ноги у них и выгнулись по конским ребрам. И щуриться от ветра они тоже привыкли – оттого и узкоглазые. Объяснения вполне в духе Энгельса – обезьяна привыкла трудиться, вот и превратилась в человека.

Правда, уже ленинградским студентом я каждые каникулы диву давался, куда подевалось это кавалерийское кривоножество, – девчонки пошли одна стройнее другой. Ни кривых ног, ни трахомных век, ни шрамов на шее от каких-то «желёзок» – такие вот антинаучные чудеса творят хорошая кормежка и гигиена. Узкие глаза, скулы, правда, остались на месте, но обрели неизвестную прежде (японскую? таиландскую?) пикантность – кинопропаганда восточного типа миловидности оказала свое невидимое влияние. А то, бывало, «калбитка» – и больше говорить не о чем. Что означает эта кличка, вовремя не счел нужным поинтересоваться, впрочем, вряд ли кто-нибудь это и знал.

Казахов презирали за то, что они не умели говорить по-человечески, перекрикивались гортанно через весь гастроном, харкали на пол в помещении, не занимались квалифицированной работой, если не считать штучных партийных должностей, но эти жирные неподвижные хари («баи») им тоже авторитета не прибавляли. Казахская музыка из репродуктора годилась только на то, чтобы ее передразнивать: «Один палка, два струна – вот вся музыка моя», «В ведро поварешкой колотит, байбише свою будит».

Да нет, это я уже загнул – в центральной части нашего городка вокруг тройки двухэтажных зданий (райком, клуб, школа) обреталось уже довольно много «нормальных» казахов – то есть таких, как мы, и дети их благодаря нашей всемирной отзывчивости учились в десятилетке имени И. В. Сталина совершенно на равных. То есть мы не напоминали им об их подмоченном прошлом (хорошие пацаны в их присутствии избегали самого слова «казах»), и они также старались держаться подальше от своих цветастых старух в галошах с загнутыми носками и в бархатных чапанах, не то жилетках, позванивающих старыми, а то и нынешними советскими монетами (ловкачи срезали их бритвочками – помнится, и сам я в очереди страстно вожделел к тяжелому пятаку с двуглавым орлом).

Казахскому языку власти, изредка спохватываясь, принимались обучать нас то всех разом (и уж как мы только не изгалялись над бедными, бог весть откуда добытыми учителями), а то одних лишь казахов: их буквально приходилось запирать на ключ – каково сидеть на дополнительном уроке, когда вся братва с радостными воплями ринулась по домам! А вывески «ет – сут» (мясо – молоко) все и без уроков понимали.