Самолет был привычный, советский, только стюардессы для загранрейса были настроены очень уж по-семейному: «Я же вам уже сказала…» На «спасибо» хранят гордое молчание – с таким достоинством трудно войти в рынок.

Я не расист – по интонациям я не мог бы отличить русских от казашек. Кажется, в «Аэрофлоте» и кормят изрядно получше. Ну, положим, у «Эр Казахстана» перебои с топливом, но от одного этого говядина не может ведь сделаться не только холодной, но еще и жилистой, как пластиковая мочалка? Но я великодушно решил считать это экзотикой. Помню, лет двадцать назад скудеющие мясные прилавки в Акдалинске были внезапно завалены мясом сайгаков (вероятно, подарившим нам айтматовскую «Плаху») – правда, получше все-таки мяса «Эр Казахстана». С привкусом, но если нашпиговать чесноком…

Для удовольствия российских патриотов добавлю, что уже в Акдале я прочел в местной газете письмо разгневанной пассажирки, которой довелось подряд ехать сначала российским, а потом казахстанским поездом, и оказалось, что в российском царит чистота, теплота, горячий чай и занавески на окнах, а в отечественном – грубость, грязь, холод и совершенно распоясавшиеся тараканы. Иногда возможность сравнения с заграницей позволяет и улучшить мнение о собственной стране.

В самолете перед каждым сидением в сетчатом кармане можно было найти рекламно-глянцевый журнал Air Kazakstán на двух языках – русский слева, казахский справа. Я прочитал правый столбец введения, повествующего о том, как после распада «Аэрофлота» было трудно юному новообразованию конкурировать с заматеревшими соперниками, но благодаря энергии и прозорливости руководства… А вот что до страны в целом, то в журнале рекламировалась исключительно Турция. Да как – в солнечном блеске и в огнях, на божественной бумаге и в великолепном цвете – не оставалось ни малейших сомнений, что комфорт турецких отелей способен удовлетворить самый капризный вкус. Вряд ли Турция воспевалась для создания контраста – скорее для указания маяка. Но прямое отношение к казахстанским делам имело разве что интервью с Ширвиндтом.

Завершающий удар о промерзлый бетон, последние содроганья – я снова в Акдалинске, вернее, в Акдале. Забытые в сыром Питере ясные колкие звезды, сухой морозец, ледяной стоячий автобус, чуточку менее ледяной сарай – таможня. Кутающаяся в шубу русская женщина бухгалтерского обличья и мужчина-казах в геройски распахнутой дубленке. Когда-то один мой школьный приятель возмущался, что в редких казахских фильмах (как правило, прескверных) всегда играют артисты орлиной внешности, а плосколицых совсем нет, – так в это посещение они и мне попадаться почти перестали: искусство формирует реальность по своему образу.

Впервые слышу слово «тенге». У нас когда-то копейку, не то рубль, называли «тынге» – передразнивали казашонка, выпрашивающего деньги у отца, не то у матери: «Ana, быр тынге акыш». Нам ни к чему было знать, что в точности означает эта тарабарщина, – «каля-баля», изображали казахскую речь даже в нашем добродушном семействе.

Бланки таможенной декларации выдаются почему-то сразу по два и притом за деньги, то есть за тенге – уникальный случай в моих международных контактах. Правда, отдают недорого. Готовы и за рубли. А когда не хватает пары сотен, согласны даже сделать скидку. Потом один знакомый, как оказалось, работавший здесь же, в аэропорту, рассказал, как два мужика отправлялись в Калининград за иномарками, каждый с солидной пачкой зеленых, и таможенник вдруг объявил, что декларации иссякли. «Так что же нам делать?» – «А чего хотите».