Казахскому языку власти, изредка спохватываясь, принимались обучать нас то всех разом (и уж как мы только не изгалялись над бедными, бог весть откуда добытыми учителями), а то одних лишь казахов: их буквально приходилось запирать на ключ – каково сидеть на дополнительном уроке, когда вся братва с радостными воплями ринулась по домам! А вывески «ет – сут» (мясо – молоко) все и без уроков понимали. Или, скажем, «пионерлер уй» – дом пионеров.

Правда, на недалекой окраине серела еще и барачного обличья чисто казахская школа имени Абая – туда отдавала своих детей только окончательная беднота и темнота. Куда потом сунешься с одним казахским языком во рту – зато в «Абаях» последних уроков вовсе не проводили: учителям было не до глупостей, они и внешне мало отличались от конюхов. Боюсь, ни один абайский ученик никогда не получил даже снисходительного казахского диплома о высшем образовании. Хотя кто знает – и людская воля, и снисходительность ленинской национальной политики не знают границ. И отчасти правильно делают – иначе трудно даже прикинуть, какая масса народа была бы отлучена и от декоративной цивилизации. А декорации эти – не пустое дело: даже такие пустяки, как автобус и асфальт, кое-чего стоят.

В Акдалинске они были – и асфальт, и автобус: это держало меня в перманентной гордости, когда меня в девятом классе отправили туда к тетушке на исправление (они с мужем оба преподавали в тамошнем педе – она физику, он историю), чтобы оторвать от улицы, хотя улиц в нашем бестолково разбросанном поселке было куда меньше, чем в Акдалинске, расчерченном на множество четких кварталов.

«Нормальных», то есть обрусевших, казахов на душу населения здесь было намного больше. И чувствовали они себя как будто поувереннее. Хотя и не доходили до дерзости алма-атинских казахов, не только не избегавших слова «казах», но прямо-таки напиравших, когда и не требуется: «кхазакх», со своим харкающим «к» с хвостиком на нижней лапке. Зато у меня был одноклассник Аскер Сатпаев, начальнический сынок, но очевидно одаренный, мрачноватый и учившийся из рук вон, обещая в будущем явить собой вершинный тип русской культуры – лишнего человека. Аскер был худым, бледно-красивым и походил на араба, как я их представлял («и стан худощавый к луке наклоняя…»). И вообще, ближе к культурным центрам, казалось мне, все гуще попадались казахи остролицые, а не луннолицые. Но это заметки дилетанта.

Хотя окраины Акдалинска (четыре пятых территории) раскидывались в основном привычными мне халупами, двухэтажных домов тоже было завались – сомнительной, правда, двухэтажности: кирпичный полуподвальный низ и рубленый верх, часто с почерневшими резными наличниками, прелесть которых я постиг не раньше, чем ощутил убожество советского классицизма строгого обкома. А прелесть старых торговых комплексов – звонкого сибирского кирпича, выложенного наивными, как детская вышивка «крестом», трогательными узорами, – я осознал, когда их почти все извели с корнем. Из года в год, иногда пропуская один-два, я приезжал в Акдалинск сначала на каникулы, а потом в отпуск, и с каждым годом город становился все гаже и гаже: где только и раздобывали столько бездарных архитекторов, возведших в высшую цель заурядность. Последний кирпичный комплекс был взорван новым типовым высотным обкомом, должно быть, приревновавшим к элеватору. Зато у его подножия проложили троллейбусную линию – высший шик урбанизма, о котором я не смел когда-то мечтать.

В последние годы начали отливать в бетоне какие-то национальные орнаменты, производившие впечатление столь же отрадное, как самодельные завитушки на могильных оградках.

А потом тетушка с мужем перебрались на покой в Подмосковье, поближе к детям, и у меня исчезли последние уважительные причины бывать в Акдалинске, да вскоре стало и не по карману.