А потом тетушка с мужем перебрались на покой в Подмосковье, поближе к детям, и у меня исчезли последние уважительные причины бывать в Акдалинске, да вскоре стало и не по карману. Казахская ССР превратилась в суверенную Республику Казахстан, и я уже думал, что наша с ним пятнадцатилетняя разлука растянется навечно.

И вдруг в средине девяностых мне выпал выигрышный билет на самолет компании «Эр Казахстан». Московский журнал предложил командировку – мне и в советское время такое было известно лишь понаслышке.

Домодедово – коктейль из «гуд бай» и «покедова» – показалось мне гораздо более затрющенным, гораздо более «покедова», чем после провинциальной юности. Так что же, начинать перестройку? Гораздо легче отнять у людей возможность сравнивать, товарищ Сталин был не дурак – не зря до сих пор его портреты катают на шесте. Но что там было хорошо – удалось почувствовать, что есть еще на свете Чита, Петропавловск-Камчатский и что люди туда летают не в красных и зеленых пиджаках, а в дохах и куртках на меху.

Рейс до Акдалинска задерживался на пять часов – окажусь в тамошнем аэропорту вместо восьми вечера далеко за полночь, когда уже заведомо не будет никаких автобусов (если они вообще еще ходят за десять вьюжных степных верст). Но что делать, суверенное государство должно хранить традиции: привычка – душа держав, если транспорт начнет ходить по расписанию, народ быстро разбалуется. Я досадовал лишь на свою доверчивость: надо было взять с собой статью о транссексуалах – людях, стремящихся переменить пол, – как раз было бы время забросить ее в редакцию. Статью я закончил только что, и потому мне еще казалась важной та мысль, что культ терпимости – каждый имеет право жить, как ему хочется, – все сильнее размывает в европейском мире «тоталитарные» социальные нормы: от этого людям все труднее и труднее оставаться нормальными – чему, собственно, нужно подражать, если все дозволено? Стирание границ между мужской и женской социальной ролью (вплоть до костюма) в конце концов затрудняет даже половую идентификацию: транссексуалы, вслед за самоубийцами, наиболее зримые жертвы плюрализма.

За прокручиванием этих увлекательных соображений, чтением газет, звонками в Акдалинск и детальным изучением здания с жульническими лотерейными киосками я довольно легко скоротал время. Чего нельзя отрицать в успехах реформ – это явного улучшения общепита: в буфете, хотя и при столах не слишком чистых, чай все-таки был чаем, а не полусладкими помоями, сыр не прогибался от иссохлости, а сосиска хотя и не прыскала, но все же была сосиской, а не раскисшей трехдневной утопленницей развитого социализма.

Оказалось, для Казахстана нужно проходить нормальный паспортный контроль – с пограничниками, но хотя бы без визы.

Когда нас наконец начали в течение двух часов «накапливать» в каком-то бесконечном аквариуме (за стеклянной стеной, сияя в раскаленных добела прожекторах, без устали кружил театральный снег), я вновь попал в страну детства – русские вперемешку с казахами. «Нормальными»? Более чем – в них оказалось куда больше европейского лоска, чем в нашем брате. Стройная девушка в короткой шубке – чистая фотомодель, хоть сейчас в Париж представлять прекрасную Азию. Семейная казахская пара с нарядным живоглазым мальчуганом в комбинезончике – тихие голоса, видная супруга в норковой шубе, супруг в дубленке, в очках в золотой оправе… Наверное, это японцы потрудились, что интеллигентный азиат выглядит большим европейцем, чем любой англосакс. Помнится, один шукшинский персонаж, впервые надевший шляпу, был польщен именно тем, что стал похож на образованного китайца.

Бывший Старший Брат смотрелся сравнительно провинциально, особенно один крупный, громкоголосый бывалый товарищ в номенклатурной шапке – этот тип чаще всего попадается в гардеробе Государственной думы.