– Ты это точно знаешь?

– Все говорят.

Мне тоже известны вовсе не факты, а лишь рассказы. И привожу я их отнюдь не потому, что считаю непогрешимо достоверными: они больше говорят о настроении людей, чем о полной панораме сегодняшнего – даже не Казахстана, а пускай хотя бы одной Акдалы. Реконструировать же события, создающие такие настроения, можно способами самыми противоположными – в зависимости от общей модели мира, исповедуемой реконструктором.

Вадим устроил мне встречу с историчкой и литераторшей, преподающими в русской школе по казахской программе. Пока еще, насколько я понял, не отлившейся в авторитарный гранит. Историчка была немолодая, видавшая виды от XX съезда до перестройки и великолепно владевшая собой. Она говорила очень спокойно, плавно, не оставляя ни малейшего зазора для закипающих вопросов, а если какой-нибудь вопросец ввернуть все-таки удавалось, отрады из этого выходило немного. Вот и Сократ не любил писаную мудрость: кажется, что книга тебе что-то сообщает, но когда задаешь ей вопрос, она повторяет то же самое. Понял я только, что отдельные перегибы, конечно, имеются – так, например, в освещении ВОВ не видно народа-победителя, преувеличена роль союзников. Однако эти уклоны необходимо терпеливо, кропотливо выравнивать, не впадая в огульное очернительство и кампанейщину, давая отпор нытикам и маловерам.

Все же у меня создалось впечатление, что благодаря всемирной отзывчивости русского человека ребят удается убедить, что национальный противник одного народа вполне может быть национальным героем другого, и нужно отнестись к этому с пониманием.

Литераторша отражала в своем облике большую хрупкость искусства в сравнении с наукой, тем более – политизированной: худенькая, средних лет, выжженно белокурая, с испуганно оцепенелым взглядом. «А вы не журналист? Для печати я ничего говорить не буду, я уже имела неприятности, сейчас все старое хотят отбросить, все лягают роман "Мать", а ведь это великое произведение, мы с ребятами обсуждали, для чего нужна литература, и пришли к выводу, что для развития сознания. А что такое сознание? Это духовность, это проявление самого высокого, самого благородного…» Мне с большим трудом удалось вырулить на собственно казахскую литературу.

– Казахская литература? Как можно ее не любить – Абай основоположник критического реализма, Ауэзов впервые раскрыл творческий процесс, это энциклопедия казахской жизни…

Вновь не имея возможности, да уже и охоты вклиниться, я перелистывал лежавшую на учительском столе хрестоматию по казахской литературе. Если считать эталоном «Мать», это было не так уж далеко от совершенства.

– …Плохо, что уделяется мало часов. Но для печати я ничего не говорила!

Леха Скворец своим поэтически вытянутым обликом явно тянул на романтика, но мы в наши юные годы не знали такого слова, вернее, не мыслили применить его к кому-то из нас. Поэтому Лехины порывы то к объятиям, то к обидам старались деликатно пропускать мимо глаз. Помню, перед раздачей контрольной работы он вдруг схватил меня за руку: «Смотри, как сердце бьется!» – меня поразило не столько то, что оно действительно ударяло трудными тычками, сколько то, что человек вообще способен вспомнить про такую экзотику, как сердце.

Мне было трудно представить Скворца колбасным торговцем, но когда в гастрономе «Целинный» рядом с отдельно стоящим колбасным прилавком я увидел ражего мужчину, я не почувствовал особого диссонанса: Скворец сделался вдвое шире и выражение лица имел озабоченно-хозяйственное.