Мне было трудно представить Скворца колбасным торговцем, но когда в гастрономе «Целинный» рядом с отдельно стоящим колбасным прилавком я увидел ражего мужчину, я не почувствовал особого диссонанса: Скворец сделался вдвое шире и выражение лица имел озабоченно-хозяйственное. Но прежде чем мы обнялись, я успел ощутить мгновенный спазм тревоги: я давно отдалился от тех слоев, где считают налитой румянец первейшим признаком здоровья. Как бы не гипертония…

Прилавок с колбасой, даже приватизированной, не лучшее место для дружеских излияний. Мы договорились встретиться в шесть у ворот пятнадцатого гаражного кооператива.

В мое время это была еще дикая степь, но с тех пор там отгрохали престижный, по Лехиным словам, район многоэтажек, а фирма «Пегас» (бывший таксопарк) всегда готова домчать тебя туда на своих низкорослых, но выносливых «жигулях» за какие-нибудь сто пятьдесят тенге. Кстати, не только такси, но и частные автобусы сделались в Акдале невиданно дисциплинированными: «В свой карман работают».

Одним словом, я оказался у ворот без трех минут шесть. Мороз жег нещадно – человеческий организм мог выдержать не более одиннадцати минут. Когда прошли первые три, в моих приплясываниях под единственной лампочкой начали возникать тревожные перебои: романтический Скворец не мог оставить друга на вымерзание – значит что-то случилось. Ряды железных гаражей мертвенно чернели, престижные окна, напротив, за шоссе, горели, как многоярусный театр волчьих глаз. Наконец от одного из гаражей отделилась черная фигура и быстро зашагала к воротам. Леха, закутанный до глаз, сделался как будто пониже ростом, но еще могутнее.

– Здорово! – я радостно хлопнул его по плечу.

– Здорово! – ответный хлопок был еще более дружелюбным.

– Выпить возьмем? Я поблизости ларек видел.

– Выпить всегда не вредно.

– Так пошли?

– Пошли.

Только тут я разобрал, что это не Скворец. Компанейский все-таки народ живет в Акдале. И деликатный – не начал дознаваться, почему это я вдруг от него отстал.

Жить мне оставалось минуты полторы. Последним усилием меркнущего сознания я понял, что бесплодно приплясывающий у шоссе силуэт – это и есть Скворец: «возле ворот» можно толковать расширительно. Он вышел встретить меня поближе к дому – кто же мог подумать, что «Пегас» способен пролететь вдоль гаражного забора.

Как истинные полярники, мы общались посредством азбуки Морзе.

– Водка есть?

– Возьмем в ларьке.

– Говорят, арайская неплохая.

– Семипалатинская лучше.

Бег трусцой к бесстрашно сияющему среди космической тьмы капиталистическому аквариуму и разнузданный галоп к горящим окнам, таким обнадеживающим и гостеприимным.

Я слышал, что Леха развелся, живет один, хотя и… Но не будем об интимном.

Двухкомнатная квартира, насколько я в этом смыслю, была великолепно обставлена. Уютная кухня отличалась продуманностью. Пельмени были божественны: «Какими вы не будете», – презрительно вспоминал я столичную рвань. На журнальном столике (плата за элегантность – вокруг них удобнее всего сидеть по-казахски, ноги калачиком) теснилась разноцветная рать всяческих салатиков.

– Мне женщина приходит готовить, – правильно расшифровал мой взгляд Леха и тут же ответил на еще одну шифровку: – Нет, за деньги.

Успокоившись, так сказать, что процесс пошел, Леха откинулся в пухлом кресле и задал тон задушевной беседе двух стареющих друзей юности:

– Ответь мне, пожалуйста: почему Горбачев еще на свободе? Его же надо с кольцом в ноздре по улицам водить! Развалить такую страну… Впрочем, извини, я не знаю твоих политических убеждений…

– Ничего, я не выношу только благородства.