– Вам нужно подумать о другом рабочем месте, – сказал ему ректор.

– А может быть, вам об этом нужно подумать?

Однако ноне был не старый режим – Мурат мигом оказался за дверью. Теперь ходит в коммерческих директорах у жены, приватизировавшей аптеку. Относится к работе по-научному, читает книги о маркетинге. Но принял нас по первому звонку.

Мы с Вадимом изо всех сил отворачивались от мира, закрываясь перчатками и ежеминутно меняя отмерзающие руки, пряча отдежурившую в карман. Но даже сквозь снежную мглу было видно, что теперь уже и пельменщицы, и мороженщицы попрятались. Только парнишка-шашлычник, рассыпая искры, маяком капитализма притопывал валенками напротив обкома, то есть акимата. Враждебные вихри тщетно трепали его плакат «Вы даже не представляете, до какой степени мы вас ждем!».

Внешне Мурат принадлежал к тому же типу, что и Казыгельдин, но выражение доброты, заранее огорченной тем, что честность может вынудить его к высказыванию кое-каких малоприятных истин, – это выражение делало его лицо детски трогательным. Мурат знал всех ханов и биев (судей), изображенных на тенгах и за их пределами, до таких частностей, которые далеко превосходили мою непритязательную любознательность. Подвиги и предательства старшего и младшего жузов в их столкновениях с джунгарами, калмыками, туркменами и русскими были исполнены для него животрепещущей злободневности – он как-то едва не отвесил пощечину коллеге, несправедливо оценившему роль одного из жузов в Оренбургской присяге российскому трону, состоявшейся в 1738 году. Я долго и почтительно вслушивался во все эти драгоценные подробности, стараясь усыпить его бдительность (в делах национальных люди самые добродушные способны наливаться параноидальной подозрительностью), но едва не усыпил себя самого. Мурат был действительно глубоким патриотом своего отечества: человек менее увлеченный ни за что не поверил бы, что можно так долго и с такой увлеченностью слушать о делах, лично тебя не касающихся. Начал я с вопросов будничных, и Мурат, даже несколько забегая вперед, сурово признал, что казахи сегодня обращаются с русскими хуже, чем при Союзе русские обращались с казахами.

– А может быть, лучше, чтобы никто ни с кем как-то специально не обращался, а просто не замечал, кто перед ним находится?

– Не замечал – и на каком языке обращался?

– Ну, на том, который оба знают…

– Значит, на русском? Можно повернуть иначе: пусть все общаются на том языке, на котором есть больше литературы, на котором говорит больше людей… А я хочу говорить на таком языке, который поможет сохраниться моему народу, – Мурат покосился, не обидел ли меня (я выразил предельное сочувствие), и с облегчением продолжал: – Если считать, что казахский народ должен прежде всего думать о том, чтобы принести как можно больше пользы человечеству – сейчас принести, не через двести лет, – это будет означать, что он должен исчезнуть.

– Но ведь люди, составляющие народ, не исчезнут?..

– Разве вам… может, перейдем на ты?.. Разве тебе Вадим не объяснил, что народ – это не население, а структура? И все ценное создает не просто человеческая масса, а именно структура. Ну, так я люблю свою структуру. Нет, людей я тоже люблю, но даже ради их благополучия жертвовать структурой не согласен. Да, я националист, я считаю, что нужно заботиться не только о народе, но и о его структуре.

– Вадим, – осторожно пошутил я, – как патриот своего отечества, ты должен был бы проповедовать любовь только к нашей структуре.

– Я патриот всех отечеств. Я думаю, распад национальных организмов никому не принесет радости, а только наполнит землю трупным ядом.