– А как же конфликт «я» и «мы» – гуманного интеллигентного «я» и жестокого примитивного «мы»?

– Конфликта «я» и «мы» не бывает, бывает только конфликт разных «мы». Беспримесное «я» – это животное. Любая возвышенная личность набралась своих принципов от какого-то «мы» – пусть даже его члены жили в разные эпохи и в разных странах. Нации, как и люди, должны не разлагаться, а дополнять друг друга.

– Мурат – я чисто теоретически – а что мешало бы сохранить национальную структуру в едином государстве с Россией?

– Мы бы всегда подвергались дискриминации.

–?..

Оказалось, дискриминация началась еще в Российской империи: русские не уважали казахских обычаев, видели в них только дикость, которую нужно преодолеть, между тем как у казахов была своя сложнейшая структура, демократия, разделение судебной и исполнительной власти: хана могли судить! Потом, в структуре любого народа важнейшее место занимает элита – военная, духовная, а русские не признавали дворянами потомков Чингисхана, да и с тимуридами отношения складывались не лучшим образом (хотя тем, конечно, было на это плевать), ну а духовную элиту вообще старались вытеснить русско-европейским просвещением – может быть, и с лучшими намерениями, но народ в результате остался почти без элиты. Это же обезглавливание продолжалось еще интенсивнее в советское время: сколько было русских космонавтов? А казахов ни одного. Притом что Байконур – исконно казахская земля. Сколько есть русских писателей, ученых? А сколько казахов?

– Но казахам было легче и издать книгу, и защитить диссертацию…

– Я же не об этом, я о настоящих достижениях, – лицо Мурата выразило искреннее страдание. – Я согласен, когда поступаешь в Москве, в Ленинграде, к тебе относятся так же, как ко всем…

– Тогда это не называется дискриминацией.

– …Но насколько труднее туда поступить из аула, чем из русского города!

– Но… Но если бы не союз с Россией, и поступать было бы некуда?..

– Верно. Зато у нас сохранилось бы цельное развитие всей структуры. А так интеллигенция у нас оторвалась от народа, народ остался без элиты. Получилось так, что чем лучше ты выучишься в Москве, тем дальше ты уйдешь от своего народа.

– Но какие-нибудь японцы уезжали учиться в Европу, в Америку и не переставали быть японцами. Как будто бы.

– Японец возвращался в японскую среду. А не в обрусевший город. Японца защищало чувство национальной исключительности. А нам его всегда не хватало, наоборот: чем больше ты похож на русского, тем престижнее. Русские могут себе позволить не зацикливаться на своей национальности – они, даже если захотят, не могут раствориться. А мы уже наполовину растворились.

– По твоему мнению, какие параметры улучшились от вашей независимости: уровень жизни, культура, наука, степень коррупции, гражданские свободы, могущество государства?..

– Коррупция – не то слово, всем теперь владеют триста – четыреста семей. Я думаю, все параметры ухудшились. Зато теперь мы сами определяем свою судьбу.

– Что значит вы сами – влияние народа на власть, все говорят, только уменьшилось.

– Не народа, а населения. А народ как целое – пускай авторитарное целое – начал развиваться самостоятельно. Я уверен: Горбачева история еще оценит. Столько народов получили свободу!

– Но свобода – это иллюзия, все равно вы будете зависеть от развитых стран, в одиночку вам не поднять ваши…

– Не так, как от России.