На этом постулате Гитлер основывал и практическую свою политику – в том числе проводимую самыми жуткими средствами. Он признавался, что не испытывает никакой любви к террору, но, увы, других способов сломить волю противника часто не существует. Пушки, бомбы, виселицы, концлагеря – все это лишь средства сломить волю. Объективных трудностей он не признавал – всюду видел или бездарность, или саботаж. В экономике нет никаких законов, инфляция, спрос, предложение – все это чушь: денег можно напечатать сколько угодно, а затем послать штурмовиков в лавку, где посмели поднять цены, – и не будет никакой инфляции. Большевики в конце концов тоже пришли к своей истинной политике, соглашался Гитлер, но лишь длинным окольным путем. Ленинская идея сделать всех рабами государства была, безусловно, глубоко верной (верной дорогой идете, товарищи) – только к чему эти мещанские увертки насчет того, что из рабства когда-то каким-то хитроумным путем возникнет свободное развитие всех и каждого. На самом же деле рабство должно сделаться вечным, чтобы воля сильнейшего (сильнейшая воля) могла реализоваться без препятствий. «Революционная воля не нуждается в идеологических подпорках!»

Но какова же цель этой воли, осторожно спрашивал собеседник, и Гитлер приходил в неистовство: «цель» – что за мещанство! «Как вы не можете понять, что никакой раз и навсегда установленной цели не существует!!!» Что решит воля сильнейшего – сильнейшая воля – то и есть цель! Другое дело, что подчинять людей этой воле совсем не обязательно так топорно, как это сделали большевики: «Зачем нам социализировать банки и фабрики – мы социализируем людей». Люди мыслят примитивно: если они находят на месте привычные предметы – имущество, доходы, чины, порядок наследования, – они воображают, что все идет по-прежнему. Хотя они уже в руках у государства и делать будут то, что прикажем мы, нацисты. Демократия, с глубоким удовлетворением подчеркивал Гитлер, не может защититься от психологической агрессии, не вводя авторитарного правления, а для этого она должна перестать быть собой. Поэтому мы, нацисты, будем расширять свою власть внутри мягкотелых демократий до полного господства. Простой человек с улицы уважает только грубую силу, людям нравится видеть что-то ужасное. Побитые на наших митингах первыми записываются в национал-социалистическую партию (чтобы самим бить других).

До прихода к власти Гитлер специально приказывал наносить как можно больше членовредительств оппонентам, затесавшимся на их митинги, чтобы скандал непременно попал в газеты. И либеральная печать не отказывала ему в этой малости. Она поддерживала Гитлера даже материально: она обращалась к нему за интервью по всем поводам, а на вырученные звездного уровня гонорары он содержал свой штаб. К слову сказать, перебежчиков из коммунистического лагеря Гитлер всегда готов был приветствовать: из либерала, говорил он, никогда не выйдет хорошего национал-социалиста, а из коммуниста – сколько угодно. Главное – и тот и другой презирают все, кроме реальной силы.

А казалось бы – полная противоположность! Марксизм обожествляет скуку жизни, он наделяет верховной властью над человеческой душой хозяйственную деятельность, которую всякий нормальный человек ощущает лишь средством, позволяющим хоть отчасти реализовать свою волю. Гитлеризм – воплощенная романтика: именно волю он объявляет верховным распорядителем хозяйственной и прочей деятельности.