|
И вот ходит знаменитый маэстро по храму, дивуется на фрески, писанные будто бы учениками самого Дионисия или даже под его руководством, и все потирает да прячет руки, отыскивая им теплое место. Забудется, засмотрится, затаив дыхание, на творения дивных мастеров и опять начинает руками суетиться -- то под мышками их зажмет, то в карманы спрячет, а все нет грева. Сопутники его из музыкантов, из местных интеллектуа- лов не обращают внимания на неладность, происходящую с гостем, а вот старушка, березовой метлой и сторожбой кормившаяся подле храма, заметила. -- Поце, милый, рукам место ищошь? Мерьзнут? -- Мерзнут, бабушка, мерзнут. А мне вечером играть. Нельзя руки остужать. -- Дак вот возьми мои рукавички. Возьми, возьми, болезнай. Оне хоть и в латках, но чистые -- я их кажну неделю мою. Гость охотно подставил руки, бабушка надела рукавички, согретые своими руками, на бесценные руки пианиста, и маэстро ожил, повеселел, долго еще оставался в Софийском соборе -- там есть чего смотреть, говорят, одних фресок около пяти тысяч метров. Уходя из собора, Гилельс вернул бабушке рукавички и, приложив ладонь к левой части груди, поклонился ей легко и элегантно, как это умел делать только он, без заискивания и ужимок: -- Благодарю вас, родимая! Вы очень, очень мне помогли. Этот случай мне рассказала работница и заботница вологодского музея Ирина Александровна Пятницкая. Недавно ее не стало, и Эмиля Гилельса уже нет, давно уж нет на свете и бабушки-привратницы -- помянем же их добрым словом и пожелаем всем Царствия Небесного -- каждый из них умел делать добро на своем месте и служил ему в меру своих сил. Последняя народная симфония Когда я смотрю и слушаю по телевидению дивное действо под названием "Играй, гармонь", меня всегда душат слезы. А душат меня слезы не только от восторга, но и от горестного сознания того, что братья Заволокины вместе с остатками нашего замороченного народа творят последнюю радостную симфонию России. "А Русь в сиреневом дыму и плачет, и поет", -- не раз про себя повторил я слова поэта, слушая русскую гармонь, а она переборы льет-заливается, а из груди стон: "Да куда же? Зачем? Почему все это уходит?!" И братья-крепыши, сибиряки, и подвиг их творческий ужли напрасны? Где, из чего взять веру в завтрашний день, ведь она без народной музыки, без пляски, песни и радости невозможна. Сброд и шпана рождают сбродное злобное искусство, народ -- народное ликующее. Где же наш народ? Куда он улетел? Куда уехал? Убыл надолго ли и песни с собой унес? Развращенец Он был уже изрядно потаскан и жизнью утомлен, когда довелось мне с ним познакомиться на одном из частых в ту пору семинаров молодых писателей. |
