|
Подавая крупную, но вялую руку, кривя морщинистый рот, он лениво представился: "Развращенец!" Происходил он из крепкой рабочей семьи коренных уральцев, заимствовал от родителей кучерявую голову, широкую грудь и некую природную силу и стройность, может, даже стать, заметно уже смятую, и нажим на букву "щ" в разговоре, которым охотно, к месту и не к месту он пользовался. Новознакомцев забавляло, когда он, потягиваясь и зевая, говорил: "Дак ще, парни, однако, пора освежиться, лавки-те отворилися, кажись..." Книги он писал только на злобу дня, и они у него пеклись, как блины на масленицу, а если сказать по-уральскому, как шаньги. Да все книги с броскими, неотразимыми для издательств названиями: "Отблеск пламени" -- про металлургов, "Заря негасимая" -- про старых революционеров, "Гранит не плавится" -- про уральских камнерезов. За "Отблеск" получил он премию Ленинского комсомола, был быстренько оформлен в Союз писателей, избран в местное бюро и в редколлегию столичного молодежного журнала, зачислен на Высшие литературные курсы, где беспробудно пил, трепался и путался с какими-то окололитературными дамочками. Поскольку "Отблеск пламени" был инсценирован, экранизирован, превращен в оперу, в его прокуренной, запущенной комнате все время роились люди "от искусства", в открытую дверь лауреата валил сигаретный дым, катился мат и возгласы типа: "Нет, только свободная литература дееспособна!.."; "Искусство задавлено политиками!.."; "Культура гибнет под напором серости!.."; "Но придет, придет конец нашему терпению!.." И стихи, стихи: "По вечерам, над ресторанами"; "Не жалею, не зову, не плачу"; "Шансон- эскамильо, шансон-эскамильо, шансон-эскамильо -- святое вин-но!..". Когда деньги от стипендии подходили к концу, а был "развращенец" вечно в долгах, он выползал в коридор мятый, распухший, в просторно на нем болтающемся спортивном костюме с лампасами и говорил мимо по коридору проходившему курсанту или заезжему богатому товарищу с Кавказа: -- Зайди, старичок, освежись! -- и кивал головой со спутанно на ней шевелящимися, давно не стриженными, до плеч проросшими кудрями, которые над его лицом, усохшим, изморщиненным, почему-то с несходящим, почти черным загаром ("Жар мартенов, старички, жар мартенов!"), казались париком времени королей Людовиков. "Освежившись", гость, конечно же, выгребал из карманов рублишки, иногда и последние. Пьянствовал он на курсах год, на второй год был отчислен с курсов и, несмотря на заступничество ЦК комсомола, секретариата правления Союза писателей, влиятельных друзей, выселен из общежития Литинститута. |
