|
От избытка сил, молодости и русской удали она даже и "пофулюганничала" маленько. Сощурив и без того острозрящие глаза, сокрушительно, "бесовски" сверкая ими, пела она знаменитую "Хабанеру" с беспощадным всепоглощением и страстью, по-кошачьи тихо подкрадываясь к притихшей публике, выстанывая стиснутым ртом: "Л-лю-убовь, лю-у-у-убовь", и ноздри при этом у нее расширялись, как у соболька, почуявшего добычу, трепетали, пульсировали, лоб бледнел. Мой товарищ, еще молодой, жаркий, с примесью азиатских кровей, ерзая подле телевизора, стонал: "Ну, я не могу! Я счас пойду и женщину какую-нибудь полюблю или... чего-нибудь разобью!" Бунтарка! Мятежница! Обольстительница! Женщина! Певица!.. Как много от любви и благодарности является слов человеку, одарившему тебя счастьем соприкосновения с прекрасным. Но я не сказал главного слова, по праву ей принадлежащего, да и пришло оно, это главное слово, позднее, когда я понял, что ничего человеку даром не дается, даже избранному, "отмеченному" "там" и к нам на утешение и радость высланному. Попал я на спектакль "Пиковая дама" в Большой театр и -- наконец-то! -- увидел ее воочию, не через окошко телевизора. Спектакль был будничный. В зале не было почетных гостей и "представителей", зато было много неряшливо, по-уличному одетых иностранцев. И, может поэтому состав спектакля оказался более чем скромный, который, может, и украсил бы областной театр, но на сцене Большого выглядел удручающе убогим. Было обидно за театр, все еще благоговейно нами называемый с большой буквы, театр, в котором на этой же сцене накануне совершался великий балет "Спартак" и неземные "звезды" до того ослепляюще сверкали, что дух захватывало от чуда, творимого на сцене. И вот здесь же -- плохо двигающиеся, перекрашенные, перезатянутые, слабоголосые люди пытались под музыку Чайковского изобразить страсть, страдание, да ничего не изображалось. На публику со сцены веяло холодом. Иностранцы открыто и демонстративно зевали и резинку жевали. Наши зевать не смели из уважения к стенам этого театра и к билету, который они купили с рук по стоимости месячной студенческой стипендии. И тут она, "графиня", как рявкнула на бедную свою воспитанницу Полину, та аж содрогнулась, и публика в зале оробела, иностранцы не только зевать, но и жевать перестали, подумав, видать, что начинается не иначе как "происк большевизма". У одного иностранца с испугу даже бакенбард "штраусовский" отклеился. И повезла певица спектакль "на себе", как телегу с битым кирпичом, и задвигались вокруг исполнители, и дирижерская палочка над оркестровой ямой живой щетинкой замелькала, запереливался свет, засверкали искры снега в холодном Петербурге, даже серпик искусственной луны живей засеребрился, а уж когда она соорудила свою "корону" -- романс графини, да еще и на "французском"!. |
