|
..". Так вот, "молча", уступили певцы романс "Вам не понять моей печали" Виктории Николаевне Ивановой, лишь сестры Лисициан еще поют его дуэтом, замечательно поют, никого не повторяя. А я все надеюсь и жду: радио возьмет да и возобновит радиопостановки, телевидение посадит к инструменту знаменитого певца, и он расскажет о своей "заветной" -- откуда взялась она, расскажет, да и сам каким образом в искусстве возник, расскажет, да и споет, или сыграет "самую-самую". Глядя на них, мудрый старец Мравинский про Шостаковича и Бетховена поговорит, оркестр его сыграет свое "заветное". Светланов "покажет", отчего и почему ему лучше всех удается "Пятая симфония" Чайковского, Виктор Третьяков -- про Моцарта и Поганини, да по-домашнему, на доступном бы всем языке... Ах, мечты, мечты, где ваша... Тогда, в Вологде, Виктория Николаевна спела "Вам не понять моей печали" по программе и на "бис". Она много и вдохновенно пела в тот вечер и к нам домой на чай попала поздно, и я увидел, что мои женщины возятся с певицей в углу, сунулся было туда, но на меня зашикали и прогнали вон. Позднее узнал: отекли ноги у певицы и ее едва "вынули" из тесных концертных лакировок. С тех пор мы состоим с певицей в переписке. Давит жизнь человека, и не просто давит, можно сказать, расплющивает, но не может с ним совладать -- музыка, пение, дар Божий спасают. В гостинице аэропорта, на краю родного города, я грею руки Виктории Николаевне, натягиваю на нее теплую куртку и шерстяные носки. Плача и смеясь, она рассказывает, что филармония Красноярска -- города высокой культуры, отвергла ее "домогания" и из Абакана по небу сразу же перебрасывает в Норильск. Я уже знаю, что она прежде бывала в Красноярске, пела в каких-то зачуханных зальчиках, что однажды ее загнали на мясокомбинат, где, исполняя Шумана и Шуберта, среди людей, одетых в окровавленные куртки и фартуки, она заботилась лишь об одном: чтоб ей не сделалось дурно. Только что в номере гостиницы, где никогда не светает, побывал администратор местной филармонии -- хам с колодками ветерана на пиджаке. Развалясь, сидел он в кресле, обращался ко всем на "ты". "Солистка? Кака солистка? Много вас тут разных солисток ездит. Скажи спасибо, что билет зарегистрировал. Иди и садись. Багаж? Сама ташшы. Барыня кака! Я в грузчики не нанимался". -- И сдохни он, сдохни, рыло немытое! -- винясь за свой город, за земляков своих, суетился я перед разбитым и усталым человеком. -- И хорошо, что сразу в Норильск. Народ там заполярный, благодарный, по искусству стосковавшийся. Полон зал будет. И устроят по-человечески, даже цветов принесут. |
