|
Нет, они еще не ходят, они еще малы. Эти листы из тетрадей их брата или сестры, и, возможно, они, тоже, как Ванька и Венька... -- Вишня? -- переспрашиваю я и сажусь на траву. -- Ну что ж, с удовольствием. Я запускаю два пальца в пакетик и достаю кисточку в пять ягод. Но девочки протестуют: -- Нет, нет, возьмите уси! И я вижу два пакетика, протянутые ко мне, и умоляющие, доверчивые и чистые-чистые глаза. Я долго раздумываю. Стараюсь сделать так, чтобы они не заметили моей улыбки, и наконец решаю: -- Ладно, давайте пополам. -- Я беру у них один пакетик и вдруг ловлю себя на том, что мне очень хочется им что-нибудь подарить. Но у меня нет ничего. Совсем никакой безделушки. Тогда я прижимаю их к себе и целую в худенькие, кислые от вишневого сока щеки и говорю чуть слышно: -- Спасибо вам! Они, видимо, что-то уловили в моем голосе. Одна из сестренок припала к моему уху и требовательно попросила: -- Не надо грустить, дяденька, война-то кончилась. Они упорхнули от меня и снова стали играть под изуродованным кленом. А я ел вишни. Их было очень мало в пакетике, всего горсточка, и я подолгу держал каждую ягодку во рту и осторожно нажимал на нее языком, чтобы этой горсточки мне хватило как можно на дольше. Поросли окопы травой Темнело ошеломляюще быстро. Вечер не выползал с опаской из буераков и ложбин, как у нас на Севере, а сваливался сверху, сухой и душный. Южный вечер -- безмолвный и немного жуткий. Непривычный вечер. Ни зари, ни звука. Темень и тишь. Кузьма прибавил шагу. Я попросил: -- Не торопись. Мы жили с Кузьмой вторую неделю в санатории и уже знали друг о друге все. Он знал, что я воевал под Ленинградом и немецкой миной мне вырвало четыре ребра и половину легкого. А Кузьма отступал здесь, по южной степи. И в какой-то придорожной канаве осталась его рука. И вот мы бродили по степи, искали ту дорогу, ту канаву, и ничего не нашли. Люди уже перепахали военные дороги, обвалившиеся блиндажи, траншеи и неглубокие военные могилы без крестов. На полях, будто навощенные, блестели безжизненно сникшие листья кукурузы, вслед солнцу поворачивались подсолнухи, мягко колыхались и шуршали кисти проса да задумчивыми, утихомиренными волнами плескалась пшеница. И все-таки следы недавних битв здесь еще можно было увидеть. Меж стеблей то тут, то там зеленели гильзы, ржавыми пятнами расползались осколки, торчали посеревшие от времени косточки. Чьи они? Наши или чужеземные? Время, тлен, плуг пахаря и рука сеятеля все сделали для того, чтобы упрятать смерть в землю. |
