Так он думает, переворачивая фотографию.

Сердце обмирает и тут же камнем падает куда-то вниз — словно летит в глубокий колодец, тянет за собой все, что есть внутри, и оставляет Джайди абсолютно опустошенным.

Чайя.

Глаза завязаны, на щеке синяк, руки за спиной, колени стянуты веревкой, сжалась у стены, на которой наспех чем-то бурым — видимо, кровью — накорябано: «Министерству природы с уважением». На ней тот самый голубой пасин, в котором еще утром готовила ему генг кью ван и, смеясь, провожала на работу.

Джайди, окаменев, смотрит на фотографию.

Сыновья — бойцы, но с такими методами не знакомы. Он и сам не знает, как вести подобные войны — с безликим врагом, который хватает за горло, цепляет челюсть приемом «когти демона», шепчет «будет больно», но остается невидимым, и ты не понимаешь, кто на самом деле твой враг.

Поначалу связки отказывают, но он кое-как хрипло выдавливает:

— Жива?

— Неизвестно, — вздыхает Прача.

— Кто это сделал?

— Не знаю.

— А должен!

— Знали бы — уже сидела бы тут, рядом с тобой! — Генерал яростно трет виски и, сверкнув на Джайди глазами, добавляет: — У нас на тебя куча жалоб! Отовсюду! Так как тут поймешь кто? Кто угодно!

Накатывает новая волна страха.

— А сыновья? — Джайди вскакивает. — Я должен…

— Сядь! — Прача тянется через стол и хватает его за руку. — Мы послали за ними в школу. Отправили твоих парней — тех, которые слушают только тебя. Кроме них, доверять некому. С детьми все в порядке, их уже везут сюда. А теперь остынь и все обдумай. В твоих интересах действовать тихо. Никаких поспешных решений. Чайю надо вернуть целой и невредимой. Поднимем шум — кое-кто потеряет лицо, и тогда нам ее привезут по частям.

Джайди бросает взгляд на фотографию, встает и начинает расхаживать по кабинету.

— Это Торговля. — Он припоминает ночь на якорных площадках и человека, который сначала издалека — как бы случайно, чуть презрительно — наблюдал за белыми кителями, потом сплюнул кровавой струйкой бетеля и пропал в темноте. — Точно Торговля.

— Или фаранги, или Навозный царь — ему никогда не нравилось, что ты не идешь на договорные бои. Или еще кто из крестных отцов и джаопоров, чью контрабанду ты перехватил.

— До такого никто из них бы не докатился. Это точно Торговля. Был там…

— Хватит! — Прача изо всех сил ударяет ладонью по столу. — Любой бы с удовольствием докатился! Ты очень быстро нажил себе кучу врагов. Ко мне из-за тебя даже из дворца приходил один чаопрайя. Поэтому похитить мог кто угодно.

— Думаешь, я сам виноват?

— Сейчас уже нет смысла кого-то виноватить, — вздыхает генерал. — Ты зарабатывал врагов, а я тебе не мешал. Он берет Джайди за руки. — Надо, чтобы ты публично извинился — пусть будут довольны.

— Ни за что.

— Ни за что? — Прача грустно усмехается. — Спрячь-ка эту свою дурацкую гордость. — Потом показывает на фотографию Чайи и говорит презрительно: — Что, по-твоему, они сделают дальше? Мы с такими хийя не сталкивались с самой Экспансии. Для них главное — деньги, богатство. Сейчас ее можно спасти. А вот если ты не угомонишься — точно убьют.