Занятия закончились. Три друга торопливо собрали книги и вышли на улицу. В полном молчании они прошли квартал-другой.

— У-у-жасная пыль! — вдруг, отстав шага на два, проговорил Вадя. — Прямо в глаза…

— Плачешь, мокрица! — сказал Борис. — И ты? И ты, Коля? По лицу Коли скатилась одинокая, но довольно крупная слеза. Борис не плакал.

— Пойдем к морю, — сказал он тихо и тяжело вздохнул.

Море навеяло на них теплую целебную дрему. Вода до самого дна просвечивалась солнцем. На берегу было много рыбаков-любителей. То тут, то там слышалось тонкое осиное пение подсекаемых лесок. На куканы нанизывались десятки бычков. Попадались нередко и ставридки.

Вадя, лежа на спине, наблюдал за далекими рыбацкими парусами. Он думал о дальнем плавании. Мысли Бориса шли в другом направлении. Он думал: «А все-таки „Всевидящее око“ не совсем всевидящее. Никогда никакое око не узнает об императоре Веспасиане и дворнике Никите». А Коля дремал, положив голову на руку.

— Коля, — вдруг спросил Борис, — скажи, кто, по-твоему, «Всевидящее око»?

— Не знаю.

— А я знаю. Это Алеша Чижиков. Нина все ему рассказала… Ох, как я ее ненавижу! — сказал Борис.

Сказал и загрустил.

Не прошло, однако, и четверти часа, как он ласточкой прыгал в воду, с громким смехом нырял и кувыркался, подражая крику парящих над водой чаек.

Коля заплыл далеко-далеко.

А Вадя не купался. Держа в руках комок зеленоватой береговой глины, он что-то усердно лепил из нее: сначала вышел горбоносый, длиннобородый дед, потом голова оленя и, наконец, чертик. Рожица у чертика была грустная-грустная.

5

Была большая перемена. Двор школы с фонтаном в центре и скамьями в тени акаций звенел веселыми голосами. Кто упражнялся на кольцах, кто на турниках, кто просто сидел у фонтана, глядя на жемчужные, бьющие ввысь струи. Фима Линецкий, окруженный малышами-первоклассниками, читал вслух «Пионерскую правду», Женя Сименцул приводил в порядок школьную клумбу, а Валерий Стуржа, страстный поклонник кожаного мяча, подбрасывал ногой свою собственную кепку.

Поодаль, под кроной серебряной оливы, стояла неразлучная тройка. Вид у друзей был необычайно строгий и в то же время таинственный. Борис держал в руках записную книжку и наготове ручку-самописку. Составлялись списки команды будущей водной станции.

— Сименцул? — спросил Вадя.

— Он может хранить тайну. Я за него ручаюсь, — ответил Коля.

— Одно плохо, — выразил сомнение Коля, — он всегда нянчится со своими кактусами и цитрусами…

— Зато он может плотничать и никогда не хнычет, — сказал Борис. — Кто за Сименцула? Все!

— Линецкий! — назвал следующего Коля. — Он хороший товарищ.

— Верно, — поддержал Вадя. — И стихи пишет. И дисциплинированный.

— Какой же из него выйдет матрос, если он хочет быть аптекарем? — сказал Борис. — Банки-склянки…

— Ладно, не придирайся. Он напишет о нашей водной станции… вступился за Липецкого Коля.

— А плавать он умеет? — спросил Борис.

— Умеет, — заверил Вадя.

— Что ж, тогда можно, — согласился Борис, правда не очень охотно. — Теперь Вася Херсоненко?

Вася прошел единогласно.