Так бывает часто — что бы ни случилось, люди норовят подвести теоретическую базу под самое удобное и необходимое им в этот момент. Ищут и находят идейное обоснование того, что им бы сейчас хотелось больше всего. А потом все сваливают на объективные причины да на мистические обстоятельства.

Поверхностно, на сторонний равнодушный взгляд, Галина Васильевна была честна и нравственна, а глубину чужой души нам не дано постичь, хотя во все века люди задумывались над чужими жизнями и судьбами, обшаривая все ходы и закоулки в посторонних душах; и достигнуть хоть какого-то приближения к более или менее истинному положению можно, лишь перевернув собственное нутро, разворошив всю труху в себе; разгрести грязь, пыль, заваль в своих укрытых чуланах совести, чтобы найти хоть маленькую тропочку к потаенному ближнего или, что легче, к дальнему твоему. Да и то если просеешь себя всего до песчиночки, не становясь в позу объективного олимпийца, и исхитришься стать крайне заинтересованным обывателем.

И все равно чужие судьбы не помогают.

Говорят, что женщины больше, чем мужчины, мыслят по правилу прецедента, — и все-таки, вороша и копая свою и чужие судьбы, Галина Васильевна не смогла вытащить на поверхность свои истинные желания. И, естественно, ничего не решила.

Да и как решить это можно?!

Как покатится.

Но все же ей стало легче. Если ясна цель и задача, если можно найти свои заслуги в лечении девочки, да не найти своих ошибок, да опровергнуть все возможные претензии, то нечего и терзаться попусту.

Время покаяния прошло — настало время обороны.

* * *

— Тит, у меня сегодня разбор этой истории болезни. Общебольничная конференция. Ты слышишь меня?

— Слышу, слышу…

— У меня что-то в трубке шумит. Телефон плохо работает.

— Все телефоны плохо работают. Вы ведь уже разобрали ее?

— Та конференция была недостаточно правомочная — только в хирургии. Это мы сами искали свои собственные ошибки.

— А что же еще? Кто же должен?

— Теперь все врачи больницы, все заведующие. Теперь они будут искать, а мы защищаться. Например, скажут, не налажен контакт с больной, поэтому она и скрыла от нас температуру. И дадут выговор.

— Но если выговор за девочку, значит, действительно виноваты, значит, правильно все, значит, вас и должны судить?

— У тебя логика не та, не наша. Если выговор, — значит, мы уже наказаны и дело можно прекратить.

— Как это прекратить?! Если вы виноваты в смерти человека?

— Тит! Ты говоришь с точки зрения здравого смысла, а у меня опыт. Я знаю. Так было.

— А как будет?

— Вот этого я не знаю. После конференции я иду прямо домой. Звони.

И Галина Васильевна, все разложив по полочкам, пошла отбиваться.

* * *

Зоя Александровна накрывала стол. Сын ее, десятилетний мальчик, сидел в кресле в углу комнаты и читал. В таком же кресле, у окна сидела Галина Васильевна. Солнце падало на нее справа, тень от носа выглядела под левым глазом болезненной чернотой, имитируя (а может, так на самом деле было) нечеловеческую усталость. Казалось, что нет сил, которые могли бы вырвать ее из глубины мягкого сиденья, валиков, спинки.

— Зоя, дай я тебе помогу, скажи что?

— Ничего не надо. Вот Николай мог бы предложить помощь.

Николай с готовностью вскочил и отбросил книгу:

— А что делать?

— Принеси вилки, ножи, ложки. Сам знаешь свои обязанности.