«Тит Семенович — вот уж чистое излишество. Знал бы Аркадий… Сама же говорю — без излишества нет человека. Машина. Робот для работы и хозяйства. Удобные все оправдания. Человек хитрая бестия. Хитрая машина. Если Володя узнает — сколько страданий. А разговоров! Может, я и не нужна ему уже — просто необходимая привычка. Володя не ведет таких правильных разговоров. А Тит так и вовсе одни неправильные. Так им и положено — у Володи правильная, законная позиция, у Тита все прямо наоборот. Надо позвонить ему. Откуда лучше? Из дома, конечно».

— Нет, спасибо, Аркадий Михайлович. Нет — больше пить не буду. Зоинька, мне еще в магазин забежать надо! Я побегу, ладно? Побегу? Спасибо. Спасибо вам.

«Сегодня обед уже прошел, он меня уже не позовет. Верней, он-то позовет, да я уже обедала. „Пойдем пообедаем“, — скажет он. „Спасибо. Я уже“, — отвечу я. Что он тогда? Найдет что. А вот и посмотрим».

Всю дорогу она думала и придумывала, что может ей Тит предложить и как она ему откажет. Как на всякий довод она найдет свой ответ, каждый раз новое основание для отказа.

Но ведь кто знает, как пойдет их словесная игра. Позвонить надо сначала. И утвердилась — позвонит.

С тем и пришла домой.

* * *

Тит подержал трубку в руках, поглядел задумчиво на аппарат, и затем палец внезапно, словно вытолкнутый отпущенной тетивой, вонзился в диск и стал набирать номер. Перед последней цифрой Тит чуть притормозил движение пальца, на какое-то мгновенье он призадумался, стоит ли затевать новые осложнения, выходить на новый вираж, новое отклонение от спокойной жизни, нормальной работы, легких радостей. Ему уже много лет, уже все было, и подобное бывало тоже. Он понимал, что в этом эпизоде ему будет нелегко ограничиться лишь эпизодом, мимолетной интрижкой. И в себе он чувствовал замах, разворот на большее. И женщина эта не приспособлена, как казалось, к проходным связям на несколько дней. Да и чувство несказанной благодарности все еще дрожало в его душе, стоило только вспомнить ту сатанинскую боль, которая тогда, как молния, внезапно пронизала его живот, голову — все тело, когда он, голый, дрожащий, почти утерявший человеческое достоинство от кошмарного удара откуда-то изнутри, лежал распростертый перед ней на операционном столе и не видел перед собой женщины, не видел, как она выглядит, не оценивал ее, а лишь ждал помощи, да что там помощи! — спасения, в чистом виде спасения ждал, потому что единственное явно видевшееся ему в тот момент — смерть, если еще хоть мгновенье просуществует в его животе этот адский штык. Не было у него достоинства, не было у него мыслей, не было личности, существовала лишь его физиология, патология — и она над ним, как миф, как что-то из миров иных измерений, она там, среди тех, кто может спасти, а он один. Он и боль, он и смерть.

И вот теперь…

Когда он вспоминал ее, вспоминал о ней — теплом овевало его голову, жаркая волна заполняла нутро его.

Тит почему-то был абсолютно уверен, что нет в ней легкости, фривольной контактности, столь часто встречавшейся ему… всем в жизни. Да она и в нем самом была..

Он вспоминал ее достойную осанку, спокойный говор, манеру рассуждать, наконец, чистоту взгляда, улыбки и с трудом мог вообразить в ней ту самую легкость, которая так была удобна, но, правда, уже и изрядно надоела. Он понимал, что наступающее чувство грозит беспокойством, растерзанными нервами, разорванным временем прежде всего ей. Он-то свободен.

И все-таки сейчас не так, как было уже много раз.