И все-таки сейчас не так, как было уже много раз.

Нет. Он не мог и не хотел себе отказывать.

И Тит провернул пальцем последнюю цифру номера.

Дважды он услышал продолжительный гудок и затем решительный мужской голос:

— Говорите. Слушаю.

— Добрый день. Можно к телефону Галину Васильевну?

— Нельзя. Она в перевязочной. Звоните позже.

— Извините. Спасибо.

Но извиняться и благодарить уже было необязательно — он проговорил интеллигентские слова в пустоту издевательски-ернического, короткого «ту-ту-ту»…

Пока звучало «Нельзя… нельзя… нельзя», раздумье бродило еще в голове, но едва он осознал чье-то мужское и решительное нежелание позвать ее к телефону, осознал препятствие на пути его еще не укрепившегося решения услыхать, повидать Галю, как движения его души обрели борцовскую целеустремленность и активность и подвигли его на более активные действия.

Сколько раз — у кого только так не бывает, по какому только поводу не случается — возникшее даже ничтожное препятствие выворачивает вдруг жизнь наизнанку. Препятствие часто вызывает желание пробить его, сломать, перепрыгнуть, обойти и, к сожалению, редко забавляет лишний раз задуматься, остановиться, повернуть назад. И чаще всего не знают, не додумывают, что встретит их, преодолевших барьер, по ту сторону баррикады.

Так само получается.

Во всяком случае, так получилось, с Титом. Он не стал снова размышлять о трепете перед смертью и думать б благодарностях за спасение, прекратил бояться разрушения собственной безмятежности, а деловито начал считать и прикидывать возможные и наилучшие ходы, чтобы поставить ферзя (королеву) в наилучшее для себя положение (на наилучшее для себя поле), чем еще раз доказал правильность закона великого Ньютона, что всякое действие рождает равное ему противодействие.

Он прикинул, что если Галя в перевязочной, ей понадобится по крайней мере еще десять минут для того, чтобы оказаться у ворот больницы. А он этот путь, от кресла до места возможной встречи, преодолеет за семь минут. Даже если она немедленно пойдет, он все равно успеет ее перехватить до того, как она окажется у остановки автобуса или скроется в магазине напротив той же остановки. А если задержится, то в машине он может сколь угодно долго выжидать, да и еще раз позвонить в случае нужды, там же рядом телефон-автомат.

«..Там же рядом телефон-автомат». Машина заурчала, он отжал сцепление, придавил чуть газ, перевел рычаг скорости.

Через семь-восемь минут машина его заняла пост у ворот больницы.

* * *

Талина Васильевна закончила последнюю перевязку, наклеила марлевую салфетку, разгладила ее, обрезала ножницами свободные края, сказала сестре «спасибо» и вышла в коридор. Она все сделала — операций сегодня не было, все истории болезней она уже записала, оформила уходящих завтра, ей оставалось лишь сесть рядком с Зоей Александровной и испить чайку.

Галина Васильевна — вопреки распространенному мнению, будто хирурги ходят по своим отделениям стремительно, и полы халатов у них почему-то развеваются, отгибаются или плещутся, словно крылья у птиц или еще как-то, но также красиво, — шла по коридору медленно, с видом человека, удовлетворенного проделанной работой и знающего, что впереди предстоят одни лишь неспешные завершающие день дела.

«Хорошо ему. Сидит дома, работает. В институт ходит не каждый день. И сейчас, наверное, сидит дома, пишет, читает, думает. Конечно, свободы у него больше, чем у меня. А сколько времени ему экономит машина?! Что он все же делает сейчас? Ох, слишком много я думаю о нем. Зачем все это?!

Столько лет безмятежности, и тут вдруг сразу все навалилось.

Где, в конце концов, награда за мою, так сказать, беспорочную службу дому, больнице? Где она?.