Он вспоминал, как пахнет весенний воздух в СанктПетербурге: корюшкой, мимозами и чуть солоноватым балтийским ветром. Он жадно ловил в новостях любые сюжеты про Питер. Его оставили равнодушным взрывы в Ставропольском крае и затопление станции «Мир», но взбудоражил сюжет о спасении с льдины рыбаков в Финском заливе. Оператор дал панораму с борта вертолета, и Таранов увидел Васильевский остров… там была Светлана… перехватило горло, подступили слезы. Он едва сдержался, чтобы не закричать от тоски.

– Что ты, Пивовар? – спросил Волк. Он сидел рядом и видел, как изменилось лицо Ивана.

– Дом мой там, – пробормотал Иван, отворачиваясь.

– А-а, – произнес Волк, – понятно.

Таранов сидел посреди прогулочного дворика, и ноздри его вздрагивали от сумасшедшего запаха весны… орали вороны. А солнце заполняло полмира, полнеба.

Подошел Волк, встал рядом.

– Заскучал, Ванька? – спросил он. Иван не ответил. Волк сунул в рот сигарету… помолчал и сказал:

– Совсем воля рядом, но…

– Убегу, – пробормотал Таранов. – Гнить здесь не буду – убегу.

Волк посмотрел на него очень внимательно, щелкнул зажигалкой и, ничего не сказав, отошел в сторону.

Разговор о побеге завел Волк. Как бы между делом.

– Эх, – сказал он, – воля-волюшка. Задолбался я тут сидеть. Там, на воле-то, сейчас такие бабки можно делать! А я тут… как лох последний… рванем на волю, Пивовар?

Сказал и рассмеялся. Иван тоже хохотнул и ответил: – Мне, Роман, терять нечего. Меньше чирика не дадут. Отсюда не рвануть, пожалуй, а с зоны… с зоны – поглядим.

Поговорили и «забыли». До следующего раза.

Таранов ждал информации от Лидера. Она изредка поступала через Пятакова. Коротенькие записочки не содержали ничего путного: жди, готовим операцию… Иван все сильнее чувствовал разочарование. Исподволь складывалось ощущение, что его предали.

Опер Пятаков гнал информацию в обе стороны: Ивану он носил записки, попутчику Ивана передавал кассеты с записью бесед с Тарановым. Кассеты переправлялись в Санкт-Петербург, где их прослушивал психолог. В отчетах Лидеру психолог отмечал, что, по его мнению, у Африканца отмечаются признаки усталости и разочарования. До критического уровня Африканец еще не дошел, но…

Прошел март, начался апрель. Оттепели перемежались заморозками, таяли сугробы, падали сосульки. Капель звенела, орали коты от любовной истомы, и яростно чирикали опьяненные весной воробьи… В зарешеченном мире тюрьмы это присутствовало в виде отголосков, только усиливающих тоску.

В пятницу шестого апреля, вечером, Волк подсел к Ивану. Иван играл с Одесситом в шахматы и как всегда проигрывал.

– Сходи, Одесса, погуляй, – приказал Волк, и Одессит послушно исчез. Напомнил Таранову, что тот проиграл ему четыре сигареты, и отвалил. Одессит был некурящим, но сигареты в тюрьме – валюта. В некоторых случаях более ценная, чем деньги.

– На рывок пойдешь? – в лоб спросил Волк. Таранов усмехнулся и ответил:

– Завтра или прямо сейчас?

– Я без балды говорю. Есть вариант, Пивовар.

– Слушай, Рома, первое апреля-то прошло.

– Пойдешь или нет? – произнес Волк, и Иван понял, что он говорит совершенно серьезно.

Ночью сидели на шконке Волка, и Волк шептал на ухо:

– Мне на волю вот как надо, – он провел ладонью по горлу. – Без меня дело стоит на лимон зеленью. Да не на один лимон… Братва на воле всякие ходы искала – бабки закинуть кому надо пробовали.