Зейтуну было трудно стоять. Сильно болела нога; до сих пор он боли не замечал. Снял шлепанец: у ноги в подъеме был странный цвет. Что-то попало под кожу, какая-то металлическая заноза, решил Зейтун, хотя не мог вспомнить, когда и где это случилось. Кожа посередине была фиолетовая, а по краям — белая. Занозу нужно срочно вытащить, иначе нога разболится еще больше.

Зейтун и Тодд по очереди сидели на стальной скобе — по десять минут каждый. Уместиться на ней вдвоем было невозможно.

Спустя час распахнулись двери вокзала. Наружу вышли Ронни и Нассер в сопровождении трех полицейских. Охранник отпер клетку Зейтуна и Тодда, туда запихнули Ронни и Нассера, и клетку опять заперли. Снова все четверо были вместе.

Под грохот работающего дизеля каждый рассказал, что с ним произошло. Всех четверых подвергли личному обыску. Одному только Тодду сказали, за что их задержали: присвоение краденого имущества; это было единственное обвинение. Никому не были зачитаны их права. Никому не разрешили воспользоваться правом на телефонный звонок.

Нассер попытался объяснить происхождение денег у него в сумке. Усилия полиции и военных в городе были направлены на борьбу с мародерством. Все об этом знали, и Нассер, тоже опасавшийся грабителей, решил держать все свои сбережения при себе.

Его доводы не произвели должного впечатления на допрашивающих. Нассеру не удалось их убедить, что тысячи иммигрантов предпочитают хранить наличные дома, а не нести в банки, которым они не очень-то доверяют. Напрасно он объяснял, что человеку в его ситуации лучше держать деньги при себе на случай, пусть даже маловероятный, если его остановят, допросят, задержат, даже — депортируют. Наличные легче спрятать, передать кому-нибудь, переправить в надежное место до своего возвращения.

Ни один из четверых не представлял, что с ними будет дальше; понятно было только одно: ближайшую ночь они проведут в клетке.

Сирийские фамилии и ближневосточный акцент Зейтуна и Даюба, десять тысяч долларов наличными, деньги Тодда и его распечатки карт — все это говорило в пользу того, что увязли они основательно.

— Друзья мои, мы — в заднице, — подытожил Тодд.

Вариантов, как расположиться в клетке, было немного: заключенные могли стоять посередине, сидеть на цементе или прислониться к стальной скобе. Усаживаться на неимоверно грязный, в масляных потеках пол никому не хотелось. Если же они приближались к сетке, охранники тут же начинали осыпать их бранью и угрозами.

В первые часы заключения основной задачей Зейтуна было добиться телефонного звонка. Все они только об этом и просили, и всем было сказано, что телефоны не работают.

Похоже, им не врали. Они не видели, чтобы кто-нибудь разговаривал по мобильному или стационарному телефону. Прошел слух, что работают телефоны спутниковой связи и что в офисе на втором этаже есть один такой, подсоединенный к факсу.

Всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь из охраны, они умоляли разрешить им позвонить по этому или любому другому телефону; в лучшем случае, охранник пожимал плечами или мычал что-то неопределенное.

— Телефоны не работают, — сообщил один. — А вы вообще террористы. «Талибан», вот вы кто.

Начинало смеркаться. На допросы ушло три часа, да и в клетке они просидели столько же. Каждому выдали по маленькой картонной коробке с надписью «Копченые свиные ребрышки» на боку. Внутри находились одноразовые нож и вилка, плавленый сыр, пара крекеров, пакетик растворимого апельсинового напитка и упаковка свиных ребрышек. Это была готовая к употреблению еда типа военного пайка.

Зейтун сказал охраннику, что они с Нассером — мусульмане и не могут есть свинину.

— Ну и не ешьте, — пожал тот плечами.

Зейтун и Нассер поели крекеры с сыром, а ребрышки отдали Тодду и Ронни.