— Очень разумно, — заметил сын. — А пока пойди, Рыжеволосый Будда, разузнай у них хоть что-нибудь!

Кевин говорил с ним насмешливым, нисколько не почтительным тоном. То, что он назвал отца гением, было, конечно, насмешкой, по крайней мере, так прозвучало. А что он думал о работах отца на самом деле, мне еще только предстояло выяснить.

Но старший Райт вовсе не собирался тут же отправляться на поиски моей «сестры», и в этом я его от всей души поддерживала. Если б я не боялась спугнуть Кевина и разозлить его, то призналась бы в своей лжи немедленно, потому что весь вид художника говорил о том, что его вся эта история может только позабавить. Он явно не был человеком высоких моральных устоев…

— Не могу, — отозвался он с притворным отчаянием. — После твоего отъезда, сын мой, я почувствовал в душе и теле тот нестерпимый зуд…

Кевина бросило в жар:

— Отец!

Но тот невозмутимо продолжил:

— Который неизменно оповещает о приливе чистейшего вдохновения. А ты о чем подумал, сын мой?

Кевин пробормотал что-то невнятное.

— А посему я сию секунду намереваюсь взяться за работу. Я и так потратил на вас, мои юные гости, целых пять минут. Бог мой, сколько можно было написать за эти бесконечные пять минут!

— Не так уж и много…

— А вас — прошу!

Он распахнул перед нами дверь коттеджа. Шагнув через порог, я замерла: то, что надо! Кремового цвета просторная светлая комната с огромной кроватью, кондиционером и ароматными букетами на низких, вытянувшихся вдоль стен тумбочках, была создана для нас с Кевином. Ни телевизора с большим плоским экраном, ни удобных кресел у окна я в тот момент не заметила…

— Отдыхайте, молодые люди, сколько влезет, — предложил мистер Райт довольно бесцеремонным тоном. — Я позвоню, прежде чем вернуться.

Бросив сумку, я уже готова была завопить: «Спасибо!» — и броситься в ванную комнату, на ходу опять стаскивая сандалии, но тут Кевин резко сказал:

— Ты, кажется, не понял! Алисия не отдыхать сюда приехала.

Пришлось мне опять поднимать свою сумку. Роберт покосился на меня с хитрецой:

— Я понял. Но перед серьезными поисками не грех поваляться в постели. Не мучай девушку, Кевин! Она так долго летела к тебе… Сюда, я имел в виду. Так что… Ну а мой мольберт ждет меня в саду. Живописнейшее место, скажу я вам!

— Ты ведь не пишешь пейзажи, — хмуро напомнил Кевин.

— Я не писал их в Америке. Что там было писать? Кактусы в прериях?

— Тебе ближе эта слащавая роскошь?

Я поразилась: Кевин называл эту буйную азиатскую красоту слащавой роскошью? Чем же он тогда будет считать любовь на фоне такого пейзажа? Каплей сиропа на подтаявшем куске сахара?

Мне стало не по себе — уж лучше бы я ждала его среди наших снегов… Может, только у себя дома он считает все чистым и достойным? Но там он ведь совсем не обращал на меня внимания…

— Я люблю солнце, сынок, и все, что с этим связано, — весело сообщил его отец. — Смуглые тела, ослепительное море, экзотические растения… Ты называешь это безвкусицей, а я — любовью к жизни. И тебя призываю вступить в мой клуб. У нас, по крайней мере, не скучно. Не будь скучным, сын мой!

Кевин обиженно пробормотал:

— Я скучный?

— Нисколько! — вырвалось у меня, хотя в глубине души я тоже считала, что ему не хватает некоторого безрассудства, студенческого легкомыслия, которое уже толкнуло бы его к постели.