И, да, официально, языком от науки, сейчас считается французская метрическая система. Я так и не привык к этим аршинам, фунтам, локтям. Да и наука буксует. Я, к примеру некоторые вещи из квантовой физики, не могу описать в старой метрике.

И вот мы уже сели в мягкие кресла одного из двух вагонов, а паровоз, готовый стать первым в мире, призывно гудел. Сновали журналисты, причем я пригласил и английских и французских, прусских, итальянских. И всем оплачиваю проживание, питание и проезд. Иначе не желали ехать, кобенились. Так отписывались мои люди, отправленные в страны в том числе и для подбора лояльных, а лучше, продажных журналистов. Я же хотел международного резонанса.

— И какой русский не любит быстрой езды⁉ — пытался я создать атмосферу радости, а не страха, царившую в вагоне.

— Ну, мы когда-нибудь поедем? Или нужно сказать какое-то слово заветное? — пытался шутить император Павел Петрович, но я видел, что он чувствует себя некомфортно.

Вот только поздно уже. Слово государя в этом мире что-то да стоит. Раз сказал мне, пообещал, что проедется в поезде, так тому и быть.

— У-у-у! — был дан, как в театре, третий звонок-гудок и весёлое приключение началось.

Всё вокруг покрылось дымом, который также проник в приоткрытое окошко первого вагона поезда. Состав дёрнулся, вызывая недоумение и усугубляя страх. Даже Аракчеев, присутствующий здесь, как и доктор Зиневич, приблизились к государю, готовые прийти к нему на помощь. Я не ухмылялся, не улыбался, еле сдерживая все эти эмоции внутри. Представил, что я зашёл на борт какого-нибудь космического межгалактического корабля, и также проникся некоторым ужасом. Поезд для его нынешних пассажиров — это, наверное, даже более неизведанное здесь, чем некий фантастический корабль, способный бороздить просторы космоса.

И все же я мысленно улыбнулся. Все… миссия выполнена, Анна Коренина может быть довольной. А-то, поди, бедная бегает, все выискивает поезд, ан нет его. Нынче же появился.

Но, вот проходит минута, вторая, поезд неспешно набирает обороты, и государь уже меняет свой страх на некий детский трепет, глядя в окошко, как всё быстрее начинают мелькать деревья и кусты.

— Думаю, господа, что мы уже движемся со скоростью, недоступной большинству лошадям, — сказал император.

— Если позволите, Ваше Величество, примерно до 25 километров в час наша скорость, — заметил я.

— Ох, уж это ваше увлечение французскими измерениями, — уже восторженно говорил Император, хотя ранее мы с ним сильно спорили про метрические системы.

Между тем, поезд набирал обороты, и уже скоро первый круг нашего небольшого путешествия, длиной всего три километра, закончится и мы, либо пойдём на второй круг, либо остановимся. Это зависело от того, не вывешивал ли я в окно сигнализирующий знак, чтобы поезд замедлился.

Лишь после того, как мы проехали половину пути третьего круга, я вывесил всё-таки флаг, и поезд начал медленно, но неуклонно, замедляться.

— Сколько таких… как вы назвали… вагонов сможет потянуть эта паровая машина? — спросил Аракчеев.

Правильные вопросы задаёт, стервец, министр военных дел.

— Пока до пяти полностью гружённых вагонов, — ответил я.

— Две роты или батальон? — не унимался Аракчеев.

— Две роты с приданными им пятью пушками или же до четырех десятков конных с лошадьми, — продолжал просвещать я. — На Луганском заводе готовится к выпуску в серию паровоз почти вдвое мощнее.

— Неужели целый батальон утащит? — долей скепсиса спросил государь.

— На заводе идут расчёты, чтобы так всё и было, причём, со всем вооружением и припасами. Четырьмя паровозами можно перебросить из Петербурга в Москву за три дня полк, — говорил я под всеобщее изумление.