— А всего еще не случилось! — парировал император, посмотрел на меня уже не таким усталым взглядом и спросил. — И не случиться? Верно? Александр не будет наследником. Но кто, Константин?

— Николай! — сказал я.

Павел задумался, вновь встал с кровати и стал ходить по спальне.

— И вы, конечно же, будете при нем воспитателем? Канцлер и воспитатель, коммерциант и дипломат, кто еще? — усмехнулся Павел. — Не вышли у меня сыновья?

Я не ответил. Наступал еще один момент истины. Я достал из внутреннего кармана свернутый лист бумаги и протянул его государю. Он взял список и стал его читать.

— А отменить крепость не хотите? — раздраженно сказал император.

— Нет, пока нет. Простите, ваше величество, но я не человеколюб. Я для дела, для России. Иным крестьянам лучше и за добрым барином быть. Но есть те, кому нужно помочь вырваться, стать иными, выкупиться, — я запнулся, задумался. — Только это у вас вызвало смущение?

— Не только. Меня смущает слово «Конституция», ее не нужно. А вот остальное… Ты, Миша, считаешь, что это поможет? — не дожидаясь моего ответа, Павел сам ответил. — Нет, не поможет.

— Бездействие — хуже любых действий, — сказал я.

— Это ультиматум, то есть, если я не соглашусь на вот это, — Павел потряс бумагой с написанными пятнадцатью пунктами первоочередных преобразований. — Я умру?

— Вы останетесь живы, — слукавил я, поняв, что ультимативность пойдет только во вред.

Павел задумался, стал расхаживать по комнате, вчитываясь в текст. После он подошел к столику для письма, присел за него, небрежно, в несвойственной ему манере, смахнул листы бумаги на пол, поставил чернильницу, из которой не все чернила разлились, и стал черкать и ставить знаки возле каждого пункта, составленной мной программы развития. Сморщив брови, император казался сосредоточенным и предельно серьезным.

Я хотел спросить, где мои подарки, где самопишущиеся перья, но понял, вот прямо сейчас мне нужно молчать, не шевелиться, дышать через раз.

— Где я поставит цифру «один», на то я согласен, «два» — это следует обсуждать, «три»… Впрочем, тут только один пункт про конституцию я вычеркнул, — сказал через некоторое время император, посыпая песком бумагу и передавая ее мне.

Я вчитался. Да, не прав. Само слово «Конституция» вызывала отвращение у монарха. Я же не вкладывал такой смысл в это понятие, который, вероятно, подразумевал император. Я лишь хотел упорядочить систему, пусть и во многом самодержавную. Основной закон — я не против, чтобы Конституция называлась так, но в этом документе должны прописывать все обязанности даже монарха. Я только лишь ограничиваю возможности самодурства. Государственный Совет должен высказывать свое мнение, и это все становится публичным через прессу. Именно пресса ограничивает глупости.

— Значит так… Я год смотрю на вашу работу. Будете канцлером и воспитателем Николая, если подтвердится все то, что вы сказали. Не подтвердится, я слово вам даю, что казню вас, господин Сперанский. Проявите себя, как нужный мне и Отечеству канцлер, хорошо, пусть будет так. Я только для общего блага пекусь. Министерства мне не нравятся. Назовите их коллегиумами и делайте реформу, — Павел Петрович посмотрел на меня и ухмыльнулся. — Откройте же дверь или окно, мне душно и еще горшок вынести нужно.

Добился ли я того, чего хотел? Почти что да. Конечно, можно было надеяться, что все условия будут приняты императором безропотно, а я сам займу должность канцлера не на испытательном сроке, а сразу же и надолго. Однако, так даже лучше. С таким подходом, я понимаю, что решение государя — это не обман, это договоренность. Он хочет выйти из кризиса, вот я и становлюсь кризис-менеджером.