— Всем лежать, мордой в пол! Работает Императорская Стража! — закричал я, со всей свой дури влепив Николаю Зубову в челюсть, подбежал к уже стоявшему уже на коленях, Беннегсену, и с ноги прописал генералу в голову. — Это тебе еще и за моих калмыков, которых на убой послал.

Я попал в эпоху шагоходов и собираюсь спасти мир. Но в моём экипаже одни девушки! Отвлекают от миссии!

Боевые роботы, горячие красотки и улётный юмор!

Глава 5

Глава 5

Петербург. Зимний дворец. 0:10

Павел Петрович бился в истерике. Слова «за что» и «как вы посмели» в разных предложениях прозвучали уже раз двадцать за полчаса. Император проходил между связанными заговорщиками и пробовал со всеми по очереди разговаривать, периодически требуя от приставленного к нему лакея, высунуть кляп изо рта очередного подлеца, а после заткнуть рот уже не самой чистой тряпкой.

Остановить это безумство было сложно, и я понимал, что начни я увещевать перепуганного, все лишь человека, которым и был Павел, бессмысленно. Ничего человеческого ему не чуждо, более того, у государя еще больше эмоций, чем у многих знакомых мне людей.

Заговорщики большей частью протрезвели, они просили сперва отношения по чести дворянской и не сметь вот так… мордой в пол и с грязной тряпкой во рту. Однако, уже начинали понимать, что на дворянские вольности всем тут наплевать, тем более императору, так что начинали клянчить снисхождения, мол не хотели, и вообще «мы же только поговорить».

— Я тебе, дрянь, оставил все земли, не пожелал трогать, как зятя Суворова, оставил в покое, а ты… За что? Как ты посмел? — кричал Павел Петрович, склонившись над лежащим связанным Николаем Александровичем Зубовым.

Пнув тростью в бок Зубова, государь переметнулся к Дерибасу, в очередной раз пеняя тому, что не просто простил кражу полумиллиона, а и повысил в чине, дал большую должность. Осип Дерибас уже просил прощения, умолял, ссылался, что бес попутал. Вел себя униженно и недостойно, может, только чуть лучше, чем Никита Панин.

А вот Беннигсен… Скотина он. Когда император повелел вынуть у немца кляп изо рта, плюнул Павлу на сапоги. Это перебор по всем понятиям, просто урон чести для Леонтия Леонтьевича, однако, можно его уважать и даже смазать кол маслицем перед посадкой, от принципов, мерзавец, не отказался.

Диалоги с государем были столь эмоциональными и громкими, что я скоро прекратил это дело. Павел не возражал. Ему не нужно было слышать поверженных заговорщиков, ему необходимо высказать им, скрыть страхи за своими криками и обвинениями.

Это отнюдь не проявление слабости, это 0долгое ожидание смерти, заговора, разочарование в любви, нет, не к женщине, хотя и здесь не все хорошо. Павла предали почти все. Так что пусть бегает, пинает ногами, хоть плюет на этих заговорщиков, я надеюсь, смертников, но выплескивает негатив, чтобы с ума не сойти.

Еще одного товарища для «теплой дружеской беседы» с Павлом Петровичем пока не доставили. У Петра Алексеевича Палена нынче допрос с пристрастием. И государю не стоит видеть, что это такое. Правда, он может услышать, так как допрос происходит в комнате фаворитки Анны Гагариной. Но спальню государя и Аннушки разделяют три хорошо звукоизолированных двери. Да, и не должны давать возможность господину бывшему генерал-губернатору сильно кричать.

— Господин Сперанский, я к вам обращаюсь, — прервал мои размышления император. — Когда уже мы выйдем из этого заточения? Или вы думаете, что мне приятно смотреть на тех, кто шел меня убивать?

— Ваше величество, в таких обстоятельствах нельзя не спешить, не медлить. К вашему сведению, пойманы уже тридцать два заговорщика, не считая тех, кто находится в этой комнате, — сказал я, прислушался, услышал два негромких стука в дверь и добавил.