— Приказ на отступление! — приказал Джон Мур и развернул своего коня прочь.

Он еще не понимал, что бежать ему некуда, если только по льду, а после вплавь в Англию, но и там поступок бригадного генерала не оценят. В выгодной позиции потерпеть поражение! Этого не простят ни свои, ни шведы.

* * *

Петербург

27 февраля 1799 года

— Алексей Андреевич, я взываю к вашему благоразумию! — эмоционально говорил я.

— А я к вашему, Михаил Михайлович, — так же с надрывом отвечал мне Аракчеев.

Более часа мы спорим. Два человека, которые должны быть далеко от столицы, спорят в центре Петербурга о том, что именно нужно сделать в сложившейся обстановке.

Я понял, что нельзя мне одному тянуть бремя решения проблемы. Вернее, не так, когда я все-таки принял решение, кому именно править Российской империей, посчитал, что нужно заручиться хотя бы чьей-то поддержкой. Нерешительность Державина я уже оценил, когда томился в Петропавловской крепости. Васильев… пусть занимается финансами, которые любят тишину, но скоро ее лишатся. Куракины… Так они разъехались по своим усадьбам, вроде бы как обиделись. Тесть? Не та фигура. Кутайсов? Так я его вовсе желаю слить, тем более, что он малохольный. Растопчин? Его государь собирался вернуть на службу, но пока тот, как по мне, лишь по недоразумению не в рядах заговорщиков. Многие заняты либо войной, либо участвуют в заговоре. Иные не те фигуры, чтобы на них ставить.

Так что Аракчеев показался мне тем самым, с кем можно было разделить лавры избавителя Руси от Смуты. Я послал к нему в Грузино людей с запиской, что близится реализация заговора. Он примчался, но показываться на глаза императору без вызова было нельзя.

— Если сейчас всех арестовать, то мы не докажем ни чью вину. Тот же Пален сказал императору, что он в курсе заговора, что он работает над его упразднением. А, по сути, Пален один из главных, — сказал я и почесал правую щеку.

Англичанин, скотина этакая, словно крыса, загнанная в угол, бросился на меня. Ударить толком не смог, но расцарапал щеку. Вот, заживает и чешется.

— А что есть на них? — уже более спокойным тоном спросил Аракчеев.

— Догадки, — ответил я. — В том то и дело, Алексей Андреевич. Я все знаю, как минимум пятьдесят заговорщиков назвать смогу, но доказательства возможны лишь тогда, как они войдут во дворец. Ну и после, когда станут друг друга топить и обвинять.

— В чем моя роль? — деловито спросил подельник.

Я рассказал, пока что не вдаваясь в подробности. Всю основную работу на себя взял я. У меня есть на то больше возможностей. Аракчееву же следует обратиться в нужный момент к тем офицерам, которыми командовал еще в Гатчино. Нужно показать, что гвардия не вся бунтует. Мало того, если как бы вдруг, возникнет сила, готовая открыть огонь, то весь план заговорщиков уже будет сорван. Александр — это не Николай, который и то с декабристами повел себя милосердно, Саша — ранимая личность, он жаждет не принятия сложных решений, а всеобщей любви. Тут же придется принимать решения, а не просто потихонечку отправлять в отставку заговорщиков.

— Хорошо, но, когда все должно начаться? — спросил Аракчеев.

— Я был почти уверен, что уже случится, но, думаю, на днях. Я отслеживаю ситуацию, — сказал я.

На самом деле, я теперь знаю все о том, что делается в стане заговорщиков. Мной был завербован Панин.

Никиту Петровича было достаточно схватить, привезти ко мне в подвал и показать, в какое животное превратился английский куратор заговорщиков. Слабенький в России вице-канцлер, заплакал Панин, попросил милости. Опасно, конечно, такого слабохарактерного товарища иметь в агентах, но без того, чтобы знать о каждом шаге бунтовщиков, никуда. Операция требует точной информации или даже коррекции действий заговорщиков.