— Он не верит в социальные приличия, — пояснил Квейн. — И не желает терять на них время. Поэтому он обходится без «здравствуйте», «до свидания», «пожалуйста», «благодарю» и тому подобного. Вероятно, он сберегает на этом две минуты в год. Или чуть больше.

Мурфин вновь улыбнулся. С каждым разом его улыбка становилась все отвратительней.

— Кого он тебе напомнил?

На мгновение я задумался.

— Микса. Почему-то он очень напоминает мне Арча Микса.

— Да, — кивнул Мурфин. — Иного ответа я и не ждал.

Дом находился в одном из самых оживленных кварталов М-стрит в Джорджтауне, и я трижды проехал взад-вперед, прежде чем смог поставить машину. Трехэтажное здание, сложенное из красного кирпича, было полностью отреставрировано, так что остались лишь стены, а парадную дверь, окна и деревянную отделку заменили, изготовив в полном соответствии со старыми. Реставрация обошлась в кругленькую сумму, но владелец дома не испытывал недостатка в деньгах.

Я поднялся по шести металлическим ступеням, ведущим к двери, и позвонил. Прошла минута или две, дверь медленно приоткрылась. За ней стояла абсолютно голая молодая женщина.

— О, помещик, проходи.

Я вошел, бросил на ходу:

— Оденься.

— Кондиционер при последнем издыхании.

— Оденься и попотей.

— О господи, ну ты и ханжа.

Она подхватила висевший на стуле почти прозрачный зеленый халат и накинула его на себя. Впрочем, меня не особо смущал ее внешний вид, потому что женщину звали Одри Данлэп — тридцатидвухлетняя вдова, моя сестра, миллионерша, пристрастившаяся к наркотикам.

Однажды, в шестнадцать лет, я узнал, что такое героин, и он мне понравился. Настолько понравился, что с тех пор я обходил его за милю, следуя теории, что слишком хорошее должно таить в себе что-то очень плохое. Подобный образ мыслей я мог унаследовать только от немецкой половины моей семьи, то есть от отца. Французы думали иначе.

За долгие годы из любопытства я пробовал и другие наркотики, но от большинства из них лишь дурел. Марихуана совершенно не действовала на меня, если не считать того, что я много кашлял и смеялся. К ЛСД я не прикасался, чувствуя, что это не для меня. А для успокоения нервов обычно прибегал к помощи джина.

Моя сестра, наоборот, никогда не баловалась героином, приберегая его, как она говорила, напоследок. Я не спрашивал, что она под этим подразумевала, так как ее ответ мог мне не понравиться. Когда мы виделись в последний раз, она обходилась гашишем и марихуаной, модными в то время, а моя сестра всегда шагала в ногу с модой.

— Ну, — сказала она, — полагаю, ты хочешь выпить?

— У тебя есть что-нибудь поесть?

— Ты сам знаешь, где что лежит.

— Где Салли? — спросил я. Для моей сестры Салли Рейнс, негритянка, была подругой, духовником, секретарем и поставщиком наркотиков.

— Она повела детей в парк.

— Сколько им?

— Шесть и пять, — ответила она. — Ты помнишь меня в шесть лет?

— Слишком хорошо.

— Они точно такие же.

— С ними нет сладу?

— Никакого.

— А почему бы вам не приехать в субботу на ферму? — предложил я. — Я соорудил качели над прудом.

— Как в Опилаусе?

Я взглянул на сестру. Она улыбалась.

— Неужели ты помнишь?

— Я помню все, — ответила она. — Лето сорок восьмого. Тебе было пятнадцать, а мне — пять, и качели летели над рекой, или ручьем, или озером, или чем-то еще, и ты держал меня, и мы падали, падали в воду.