— Ну да!

— В Нью-Джерси. Был в отпуске.

— Сплошное очарование, — сказал Голдстон.

— При личном знакомстве может и не понравиться.

— А на экране — пальчики оближешь, — сказал Гаркави.

— Да, магнетические глаза. А на улице пройдешь, не заметишь.

— Ну, не знаю, — сказал Гаркави. — У тебя профессиональный нюх, и ты толпы красоток видишь. А я до сих пор чист и неизбалован. Ну, конечно, многое зависит от грима, от камеры, но кой-какой материал ведь требуется. Ты же не можешь просто штамповать роскошные секс-машины, верно? Или все дело в легковерной публике? А мне они кажутся подлинными.

— Есть и такие. А если ты на остальных покупаешься, так на то они и рассчитаны.

— Это ж какая сноровка нужна — их откапывать, — вставил Голдстон.

— Прежде всего интуиция. Не будешь же каждой встречной девице устраивать пробу. Но лично я не в восторге от некоторых звезд, которых сам же послал в Голливуд.

— А кто тебе нравится?

— О-о. — Он добросовестно раздумывал. — Ну, например, Нола Хук.

— Да ну тебя, — сказал Шлоссберг. — Кактус какой-то… сухая, тощая…

— Нет, у нее есть шарм. А Ливи Холл, например?

— Скажите, пожалуйста, какое открытие!

— Да. И я вам ее не отдам.

— О, это фейерверк. — Лицо старика было слишком крупно для тонких оттенков иронии. Только Шифкарт, уже державший во рту готовый ответ, не присоединился к общему хохоту.

— В чем дело; чего ей, по-вашему, не хватает?

— Ах, перестань! — Шлоссберг от него отмахнулся. — Бог ее создал женщиной, ну и что? Но играть она не умеет. Видел я этот фейерверк на той неделе в кино. Ах, ну в чем это?.. Она отравляет мужа.

— В «Тигрице».

— Просто беспомощно!

— Не знаю, с каким вы стандартом подходите. Великолепно снялась. И кто бы мог это сыграть?

— Вуд, уж будьте уверены. Женщина отравляет мужа и смотрит, как он умирает. Ей нужны деньги по страховке. Он голос потерял, знаками молит ее о помощи. Вы ни слова не слышите. И что отображается у нее на лице? Страх, ненависть, холодность, жестокость, волнение? Он закрывает глаза, плотно и гордо, всего на минуту, и видны прожилки на веках. Потом медленно поднимает взгляд, отворачивает лицо, и дрожь пробегает у него по щекам.

— Да, сильно, — улыбаясь, вскрикнул Гаркави.

— Старая русская школа, — не сдавался Шифкарт. — Вышло из моды.

— Да? И в чем такой уж прогресс? А она что делает? Втягивает щеки, пучит глаза. У ее ног человек умирает, а она только и может глаза таращить.

— А по-моему, она изумительна в этой роли, — сказал Шифкарт. — И никто вам тут лучше не снимется.

— Она не актриса, потому что она не женщина, а не женщина она потому, что ей совершенно не нужен мужчина. Просто не знаю, что она такое. И не спрашивайте. Вот я когда-то Назимову видел, в «Трех сестрах». Ее жених убит на дуэли, из-за глупости, из-за ерунды. И ей сообщают. Она отворачивается от зрителей и только движением головы, шеи… какая сила! А эта ваша!..

— Кошмар, да? — сардонически выговорил Шифкарт.

— Нет, почему? Тоже успех. Ваш успех, в наше-то время. Сами говорите, прошли бы мимо своей этой Уотерс на улице и не узнали бы. Подумать только! — Все ощутили тяжелое недоумение старика. — Не узнать актрису, и чтоб мужчина не заметил красивую женщину. У нее же есть рот, и тело, осанка.