— Я только одного актера хорошего видел в роли Дизраэли, — сказал Голдстон. — Джордж Арлисс.

— Да, он просто создан для этой роли, — подтвердил Шифкарт.

— Мне он тоже понравился, — сказал Шлоссберг, — тут я согласен, Джек, он просто для этого создан. Это лицо — длинный нос, тонкие губы.

— А я вот Викторий как-то всех пропустил, — сказал Голдстон. — Ни единой не видел.

— Не много потерял, — вздохнул Шлоссберг. — Еще не родилась удачная Виктория.

В ресторане настало затишье. Со всех сторон были черные столы, от угла зрения делавшиеся ромбами, и на каждом свой строгий орнамент: сахарница, солонка, перец, ваза с салфетками. Эта симметрия сообщала некоторую подвижность совершенно пустому пространству. Сзади, под сенью рисованных рощ, устроился персонал, сидели, покуривали, поглядывали на солнечное окно, на улицу.

— Нет, мне попадались хорошие, — сказал Шифкарт. — Вам так-таки ни одна не угодила?

— Ни одна. Во-первых, вопрос, зачем так много Викторий. Может, потому, что она лицом не вышла? Неказистая королева — это теперь то, что надо. Все хочется как-то принизить. Нет? Ну а почему она так популярна? — Он протянул к ним руки, как бы домогаясь убедительного ответа. — Она любила Альберта; была упрямая; хорошая хозяйка. Доходчиво.

— А по-моему, так Юнис Шербат чудная Виктория была, — встрял Гаркави.

— Здоровая, красивая дама; приятно смотреть, — сказал Шлоссберг.

— Так в чем же дело? — спросил Шифкарт. — Играть не умеет? Вы просто завидуете, хотели бы ее контракты иметь, Шлоссберг.

— А что? — согласился Шлоссберг. — Если я способен чего-то хотеть, так это быть лет на тридцать моложе и чтоб чуть отодвинулась смерть. Но штаны у меня протерты. И кому помешают деньги? Она, могу себе представить, их лопатой гребет. В основном потому, что на нее приятно смотреть. А насчет игры? Я сам вам лучше сыграю Викторию.

И правда, подумал Левенталь скорей с уважением, чем с насмешкой, если б только не бас.

— О! В юбках вы бы стали гвоздем сезона, — сказал Шифкарт.

— Сейчас каждый может стать гвоздем сезона, — отозвался Шлоссберг. — Эта публика только и жаждет, чтоб ее ублажали. Сплошной карнавал. Гоняются за призраками. Вот ты скажи мне, Джек, ты хоть раз нашел стоящую актрису?

— То есть вы имеете в виду артистку, не пусечку вроде Уотерс?

— Я имею в виду актрису.

— Ну так вот же вам: Ливия Холл.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Невероятно, — сказал Шлоссберг. — Такой кусок мяса.

Мощная шея Шифкарта пошла красными пятнами, и чуть ли не злобно он выдавил:

— Она не на дешевый массовый вкус. Но не все так привередливы, Шлоссберг. Вам, кажется, нелегко угодить, уж и не знаю, кто на это способен.

— Вы строгий критик, Марк, — поддакнул Голдстон.

— Я что — выдумываю какие-то особые требования? — сказал Шлоссберг. — Наришер менш! Это и к тебе, между прочим, относится. Бог с ней, с публикой. Между нами — мы же люди свои, можем говорить правду? Так вот, что с ней, с правдой? Все выходит в упаковке. В упаковке и черту будешь рад. Люди клюют на упаковку. Упакуешь — проглотят.

— Я же не утверждаю, что она какая-то Эллен Терри. Хорошая актриса, больше ничего. Вы должны согласиться, Шлоссберг, кое-что в ней есть.