Он умолк. Все призадумались.

— Слушайте, — начал Гаркави, — мне вот отец рассказывал про Лили Лангтри, эту английскую актрису, как Эдуард Седьмой представил ее ко двору. Еще жива была старуха Виктория, он был тогда принц Уэльский.

— Ее прозвали Лилия Джерси, да? — спросил Шифкарт.

— Угу, это я слышал. — Голдстон встал, взял у Левенталя поднос. — Кто будет кофе? Иду снабжаться.

— Стоит послушать, Монти?

— Любимая байка покойного тестя. — И он направился к чайному столу.

— Папа мне эту историю рассказал, когда я дожил до избирательных прав. Всё самое интересное припасал мне навырост. Будто мы сами тогда уже давно не разобрались, что к чему. Только не афишируем. Ну так вот, вы знаете, наш Эдуард был большой ходок. Но когда влюбился в Лангтри, решил ее представить ко двору. Говорят, влюбленные стремятся, чтоб их видели вместе. Горды, когда все про них знают. Ведет иногда к опасным последствиям, между прочим. Ну, значит, захотел он ее представить. Все в ужасе. Что может Лили сказать старухе, и вдруг Виктория разозлится, что сын приволок любовницу в Сент-Джеймс, Виндзор или куда там, я знаю? Репортеры толпой дожидаются конца церемонии. Она выходит, все сразу к ней: «Лили, что ты сказала ее величеству?» «Я все боялась, что ляпну не то, — отвечает Лили, — а в последний момент сообразила. Поцеловала у ней подол, и говорю: «Ich diene!»»

Все улыбались. Голдстон, с подносом в руках, ногой подталкивал стул.

— Девиз богемского короля в Столетней войне, — объяснил Гаркави, округлив глаза, всех осияв взглядом. — В шлеме у него обнаружили, после битвы при Пуатье.

— Сильно сомневаюсь, что она целовала королеве платье, — сказал Левенталь. — Это что — церемония такая?

— Реверанс. — Голдстон хохотал и, собираясь изобразить эту сцену, уже развернул салфетку.

— Почем купил, по том продаю. Папин рассказ, слово в слово.

— Поскольку старуха была немка, Дили и рассчитывала, что ее поймут, — вставил Шлоссберг.

— Как? Но это ж девиз Ганноверов, — сказал Голдстон.

— Да, это было что-то. Немка на троне, Британская империя, премьер-министр — итальянский еврей.

— Какой же Дизраэли итальянец? — недоумевал Голдстон. — Он же в Англии родился?

— Ну а отец.

— И даже отец. Только дед. Он самый настоящий англичанин, если гражданство хоть что-нибудь значит.

— Для англичан он англичанином не был, — сказал Левенталь.

— Ну почему, его любили.

— Да? А тогда кто говорил, что Джон Булл пригрел на груди обезьяну?

— Ну, были у него враги, были, естественно.

— А я считаю, что они его так и не приняли, — объявил Левенталь.

— Неправда! — крикнул Гаркави. — Они им гордились, как и мы гордимся.

— Ну не знаю, — Левенталь медленно качал головой, — они преспокойно скушали, что Виктория немка. Но Дизраэли?..

— Он доказал Европе, что еврей может руководить нацией, — сказал Голдстон.

— Вот вам, пожалуйста, весь Левенталь, — выкрикнул Гаркави, — полюбуйтесь на эти взгляды.

— Еврей и империя? Суэцкий канал, Индия, все такое? Я к этому всегда относился скептически.

— Преподать миру урок с пустыми руками… всю эту бодягу я наизусть знаю.