Я понял, что надо расслабиться и получать удовольствие. Учись у старшего товарища, сержант. Думаю, у «охотника на людей» дистанция между состоянием покоя и взрывом бешеной энергии минимальна. Кажется, он полностью поглощен эстрадным номером любимца публики, да, думаю, это не совсем так. И не ошибаюсь. После выступления популярного шонсона мы возвращаемся к проблеме.

— Дима, это дело пахнет фекалиями, — предупреждает менхантер. — И фекалии эти принадлежат неприкасаемым. — Погрозил пальцем. — Ты понял о ком речь?

— Догадываюсь.

— Молодец, — смеется. — Умный пацан.

— И что?

— Ничего. Неприкасаемые, как и дети, это святое.

Я пожимаю плечами: иногда и любимых чадов наказывать надо ремешком, чтобы умнели с большим энтузиазмом. Мой собеседник вздыхает: есть резон в моих словах, да ждут меня не детские забавы.

— Я предупредил, — говорит Александр и на салфетки царапает адрес. Вот тут наша Шокиня трубит. Со своим любовничком — некто Волошко Ильей Станиславовичем. Ничего это Ф.И.О. не говорит?

— Ничего не говорит — мне.

— Счастливый ты, Дима, — смеется менхантер и объясняет, что данный сучий молодняк есть сын очень уважаемого человека в светском обществе, который близко завивается у тела Царя-свет-батюшки. — На дружеской ноге с Танечкой, Валечкой, Ромочкой, Боречкой и прочими абрамовичами.

— И что? — не понимаю.

— А это опасно для жизни. Как говорится, не наезжай на сына — папа убьет.

— У меня есть калошки резиновые, — говорю я.

— Калошками против Волошко, — задумывается Александр. — А почему бы и нет? И они, небожители, под Богом ходят.

Запомнив адрес на Тверской, растираю салфеточку до ничтожной ветхости и задаю вопрос о том, почему «охотник на людей» не торопится сообщить о местонахождение блудного сына страдающему отцу.

— А куда торопится, — пожимает плечами Александр. — Папа щелкнул десять кусков зелени. Их же надо отработать, брат? Вот я и работаю, наполнил рюмки водкой из графинчика. — Я Вольдемарчика за сутки сыскал. Ребята конторские, конечно, помогли. Теперь товар вылеживается. Ты, кстати, его не повреди, — попросил. — Если очень надо, по морде дай, а так… поднял рюмку. — Убогих мочить мы не будем, Дима, так, — чокнулся своей рюмкой о мою, — даже в сортире. Ну за нас!

И мы выпили на посошок. На эстраду вновь искрящимся бесом прыгнул эмигрант, неведомо зачем возвернувшийся из заграничного парадиза, и с помощью фонограммы запел песенку: «Люська, что ж ты, сука, на простынках белых ночью мне клялася в искренней любви…»

Я понял, что мне пора отдуплетиться из этого славного местечка. Что и делаю: вытаскиваю из-под столика спортивную сумку и раскланиваюсь с мужественно-сентиментальным охотником на крупного рогатого скота, обитающего в загоне кремлевского пастбища. Мы договариваемся, что в случае крайней необходимости, я его потревожу.

— Готов даже задарма гидре мозг расквасить, — сказал менхантер. — Но помни против нас… гидра. Срубил голову, тут же прорастает другая. Без заклинаний не обойтись. — Неожиданно поинтересовался с хмельным подозрением: — Крещенный?

— Крещенный.

— Тогда с Богом — в бой!

Я бы посмеялся, да чувствовал, что охотник за скальпелями глубоко прав: гидра властолюбивого блуда расползается по стране, размножаясь в геометрической прогрессии.