То есть ситуация из банально-криминальной начинает приобретать мистически-космические очертания. Волею судьбы я снова возвращаюсь к началу пути, где мною были обнаружены бездыханные трупы друга и скандальной журналистки. Предположим, что Мариночка Стешко добыла некую секретную информацию, имеющую отношение к новым высоким технологиям или к неким запредельным вселенским мирам? Не госпожа ли Пехилова сыграла роковую роль, по капризу утащив у любовника эти документы? Очень похоже на то. И что? Начинается безжалостная зачистка всех тех, кто имеет отношение к этой проблеме. Если это так, то теперь понятно почему кровь бурлит рекой. И открыта охота на меня. Впрочем, мне дали добрый совет…

Я ещё удивился, что за вежливая болтовня со мной, врагом? Противнику не дают добрых советов — его уничтожают без предупреждения. А если интересуются не мной, а бумагами покойной писаки?

— Ребята, кто знает английский? — спросил я. — Перевести бы это, — и, указав на экран, попросил хакера переписать файл на дискетку.

К сожалению, языком великого Шекспира никто из присутствующих не владел, однако Мила вспомнила, что у неё есть бывшая школьная подружка Яночка. Она живет в пролетарском районе Печатники и мы можем рвануть в гости несмотря на поздний час. Переводчица любит собирать у себя богемных людишек — поэтов, художников, оперных певиц…

Выбора не было — если планетам угодно, чтобы я слушал оперные арии в ночи, то противиться этому нет смысла.

— Спасибо, Родя, — сказал я гениальному взломщику на прощание. — Ты работал, как Копперфильд!..

Мой соотечественник застеснялся, мол, уж как можем, тем поможем, хотя с СВЧ-лучиками получился высший класс, кому расскажешь, не поверят. А вот рассказывать никому и не надо, предупредил я, хватит нам одного потерпевшего П.Левина, который пусть пока поживет в этой квартирке, если есть на то возможность.

— Я вас буду навещать, родные, — пообещала медесестричка Мила.

Потом мы хотели откланяться с Розалией Акакиевной, да хватило ума не выдергивать бабульку из колыбели сна и приятных видений прошлой рафинадной жизни.

Ночь была тепла и пахла булками. Загрузившись в германский «жук», выкатили на освещенную российскую набережную. Звезды отражались в реке и казалось, что хрустальные сколки грез, как льдины, качаются на темных волнах.

Наш проезд по сонной столице был скор. Рабочий район встретил нас огромными мертвыми домами и плохо освещенными торговыми палатками, где замечались несгибаемые фигуранты алкающие огнеопасную воду в любое время суток.

— А не купить ли нам бутылку спирта, — предложил я, — для поэтов и художников. И для переводчицы, чтобы лучше переводилось.

— Не-не, там пьют только чай, — рассмеялась Мила. — Или компот.

— Богема же? — удивился я.

Оказывается, богема богеме рознь. Туда, куда направлялись мы, считалась окультуренной классическими песенками, виршами и живописной мазней. Чтобы снять все вопросы, я купил бисквитный тортик и, выставив его впереди себя, как щит, мы завалились в гости.

Квартирка была маленькая, но в ней богемело человек десять. На первый взгляд, общество было странным: стихоплеты напоминали маленьким росточком и заросшими бородками пугливых гномиков, а в качестве «белоснежек» выступали сюсюкающие дамочки без возраста, то ли требовательные редакторы, то ли поклонницы поэтических талантов. К моей радости, переводчица Яна оказалась нормальной и естественной женщиной лет тридцати. Была по-американски спортивна и подтянута. С подвижным худощавым лицом отличницы, не обремененным косметикой.

Узнав причину нежданного появления подруги Милы с молодым человеком, без лишних слов тиснула дискетку в прорезь процессора.