Я почесал затылок: что делать? Оскорблять такую красоту своим ароматным телом? Однако делать нечего — корытце ванны заполнялось озерной, казалось, водой. Вылил туда содержимое флакона и, стащив трусы, заступил в шлюпку «джакузи», в которой задымилась пена. Эх-ма! Жизнь наша! Омоем тело и душу, чтобы после грешить, не так ли, сержант?

В теплой воде почувствовала себя, как космонавт в невесомости: было легко и приятно. Как мало надо для счастья — плыть в озерном пространстве нашего неустойчивого бытия и ни о чем не думать. И о чем можно думать, если находишься в полной безопасности. Так, наверное, чувствует себя ребенок в юрте маминой утробы. Хорош-ш-шо!

— Не уснул, — вошла Александра с подносом в руках. — Коньячку для душевного уюта?

— Можно, — и поднял маленький бокал, на донышке коего плескалась жидкость, настоянная на французских холеных клопиках, о которых я и сказал.

— Какие ещё клопики, — возмутилась гостеприимная хозяйка, — коньячок на родных мухомориках.

— Ну, тогда другое дело, — притворно успокоился я и произнес тост. За твои глаза, похожие на карельские озера.

— Нет, — не согласилась, — у меня глаза, как патовый лед айсбергов.

— Как это?

— Айсберг таит, да?

— Так.

— А внутри него хранится этот патовый лед — синий-синий…

— Ну?

— Что ну? — передразнила. — Красиво же.

— Не знаю, — пожал плечами, — не видел. А карельские озера видел.

— Ах ты, противный, — и шлепнула ладонью по воде.

— Может лучше выпьем, — вскричал, отплевываясь от мыльных брызг, — … и что-нибудь, кроме шампуня!

— А-а-а, — махнула рукой прекрасная женщина. — Гуляй, рванина!

Из воздуха возникла бутылка коньяка с этикеткой, на которой горбились хребты араратских гор — и праздник любви начался.

После активного возлияния границы реального мира начали терять строгие линии. Было такое впечатление, что мы, находясь в полузатопленной шлюпке, переплываем в другое измерение, где не существует таких земных понятий, как высота, длина и ширина. В этом смысле новая среда обитания была подвижна: её полагаемые рубежи напоминали искрящуюся неустойчивую субстанцию, которую можно свободно пройти насквозь, чтобы в свою очередь…

— Я сейчас взлечу, Дима, — чувствовал под руками вибрирующее от смеха обнаженное и крепкое тело новой женщины.

— Полетим, — требовал я, — но вместе.

— Конечно, вместе.

— Но я пока не могу, — признался.

— Почему?

— Это… буй… мешает.

— Какой буй?

— Какой-какой, — смеялся, — обыкновенный такой буй.

Когда Александра таки вникла о чем я, то, хохотнув, нырнула в мутные от пены воды, словно не веря мне до конца. Она ещё не знала, что я не вру, если это делаю, то в крайних случаях. А зачем лгать той, которая нравится глазами с льдинками?

Я почувствовал, что предмет, препятствующий моему взлету к неизведанным мирам, исследуют самым тщательным образом. Так, должно быть, любознательные ученые из экспедиции Ж. — Ж. Кусто изучают фауну и флору Тихого океана.

— Ух! — вынырнула пытливая женщина из глубоководной бездны «джакузи». — Какой там буй! — Воскликнула. — Там атомная подводная лодка Щ-29!

— Щ-29? — удивился я.