|
Повёл разрез до стопы, аккуратно обвёл вокруг мягких розовых подушек, затем вернулся к лапе и продолжил к животу, по центру пятки, через подколенную впадину, так до промежности, медленнее между хвостом и анальным отверстием и дальше по соседней лапе таким же точно путём. Он обращался с ножом ловчее немца и пока Густав возился со второй лапой, Степан уже отложил нож и принялся обеими руками освобождать от шкуры задние лапы и хвост. Затем он подвесил тушку на крюк, пропустив его между щиколоткой и ахиллесовой жилой. Длинное тело куницы повисло, как чулок, из которого сверху торчали три тощие и бледно-розовые косточки — освежеванные лапы и хвост. Степан ухватился обеими руками за края «чулка» и, слегка присев, потянул вниз. Насчет век и губ он не волновался, у куниц требовалось сохранять только уши и нос, их нельзя было порвать, поэтому, дойдя до головы, Степан замедлился. Подработал ножом вокруг глаз, внимательно обошелся с носовым хрящом. У куницы он хоть и маленький, не как у медведя, но если оставить слишком много — будет гнить, а мало — получится дырка. Оттягивая шкуру вниз, Степан сосредоточенно орудовал ножом, метко нанося небольшие надрезы только там, где было необходимо. Наконец, он подрезал губы, освободил нос и последним усилием дотянул «носок» до кончиков передних лап.
Возившийся с веками Густав скользнул завистливым взглядом по костлявому ошмётку, в который превратилась куница: — Михалыч, мне завтра утром надо к матери, в больничку, ты уж подмени, вон у тебя как ловко… — Гусь, — отозвался Степан, снимая тушку с крюка, — нахал ты, сейчас самая работа… — Да я понимаю, Михалыч, но мне позарез… Степан бросил куницу в железный контейнер и встал рядом, указывая на него ножом: — А с этой хренью мне как? Уже воняет, хоть вешайся. Я один что ли должен? — Да ладно, Михалыч, я же не на весь день. — А-а, ну тебя. — Спасибо. — Но учти, Гусь, долг знаешь ли… — Не вопрос, — выпучился Густав, разводя руки и отводя назад голову, — с меня причитается. Степан взял парную, только что снятую шкуру и подошел к стоящим вертикально рядом с контейнерами для отходов деревянным болванкам. Их было несколько разного калибра, полированных, с конусом на вершине. Для разных животных. Он выбрал ту, что подходила куницам и набросил на неё «чулок» шерстью внутрь. Левой рукой зажал мех на хвосте, кожа натянулась, а ножом в правой сделал надрез и начал счищать жир обухом. Это назвается обрядкой. Когда шкура приобрела ровный белёсый цвет, он протёр её мокрой тряпочкой и проверил на остатки жира — придавил в нескольких местах, не идёт ли. После этого снял с болванки и стал крепить на «правилке» — специальной доске, предназначенной для сушки. Шкурку надо было равномерно натянуть. Так он и сделал. После чего отнёс в специальную комнату, где поддерживалась необходимая температура и влажность. Подвесил под потолок, в ряд, рядом с сотней похожих. В это время Густав пыхтел, раскрасневшись, над натянутой на болванку изнанкой животного. Отставал. Степан освежевал еще пару куниц, и взялся за песца. Эти были немного больше и похожи на лис, только белые. Именно поэтому к ним требовалось особенное внимание — пятна крови, царапины и безличины — участки кожи без мехового покрова — всё это встречалось достаточно часто. Запертые на месяцы и годы в небольшой клетке, животные становились агрессивным и постоянно дрались, то и дело раздирая друг другу незаживающие раны на холке, или выгрызая глаза. Царапины и безличины могли привести к разрыву, так что снимая «чулок», приходилось осторожничать. Зато некоторые животные, чаще всего лисы, не имели кончиков лап, затянувшиеся культи вместо них, или сухие торчащие кости — результаты неудачных попаданий лап в отверстия сетки, заменявшей в клетушках пол. |
