Она бросается на меня с ножом. Всё это время он был у неё за спиной. Я уворачиваюсь, перехватываю руку, я мужчина, я сильнее. Отталкиваю её в сторону, луплю по щекам, бью по лицу. Сильно бью. Очень сильно. Мне становится страшно, что я могу заметно повредить ей лицо, глаза, я отступаю. Она лежит на полу. Кажется, я сломал ей руку. Я набираю стакан и выплёскиваю ей в лицо воду. Как в полыхающий костёр. Иду в коридор, там в тумбочке верёвка, связываю ей руки, она дёргается — рука, значит, цела. Прекрасно.

Ноги я тоже связал. Её лицо начинает распухать. Вот истинное лицо чудовища: красный волдырь вместо носа, фиолетовые пятна на глазах, вздувшиеся рваные губы. Я ушиб палец, и руки липкие.

Она отключила связь, городскую и мобильную. Это не беда, я спущусь вниз, внизу магазин и люди, они мне помогут.

Или повесят всё на меня…

Чёрт, вот же тварь, я пнул её в живот. Теперь она корчится и стонет. Убила сына и меня хотела убить. Иду к сыну проверить, так и есть — мёртв.

Это больно. Третий раз и снова больно. Мне будто вынули лёгкие. Нечем дышать. Зачем? Хочется раздавить эту тварь ногами, размазать её мозги по кухонной плитке. Зачем она это сделала?!

Я срываю с окна этот грёбаный занавес, иду на кухню, разнося всё по пути. Звенит зеркало, воняет ацетон — мой сын любит собирать сборные модели, красить их в камуфляж, эти его краски на ацетоне. Любит… любит… Любил.

Убью её. Убью. Но пусть объяснит.

— Эй ты, сволочь, — беру за волосы и рву их на себя — верещит, как свинья, которой рубят пятак. — Зачем?! Что он тебе сделал? Носки не вывернул? Полотенце на место не повесил? Что? Кровать не застелил? — шлёпаю по лицу, как по липкой подушке.

В дверь звонят. Бросаю жену, иду открывать. Стоп. Это мужик, я его помню, у него топор и он ударит меня, когда я открою.

— Пошел вон, урод, сейчас вызову ментов, — кричу через дверь.

— Так ведь связи нет, — ухмыляется мужик.

— У меня есть.

— Не ври, ни у кого нет. Открывай, короче, смерть пришла, — он показывает в глазок топор. Большой грязный топор в крови.

— Пошел к черту! — смотрю, что он сделает. Он примеряется к двери. Да, сейчас! Дверь железная, топором не пробьёшь. У него за спиной скрипит лифт, кто-то приехал, мужик перехватывает свой топор и нападает, они дерутся, у другого мужика нож, наколенники, какой-то плоский таз на животе, и всё лицо в крови. Они хрипят и дерутся. Я смотрю в глазок. Тот второй, который приехал вторым, берёт верх, но он ранен, из ноги хлещет кровь, черное пятно расползается по джинсам, он тяжело дышит, опускается на колени, облокачивается на стену, тяжело дышит, сипит, сжимает губы, пускает носом кровавые пузыри, вытягивает в грязных пятнах руку и режет себе вены.

Дверь будто отталкивает меня, я цепляюсь ногами за обувь, вечно раскиданную в прихожей, и едва не падаю. В голове шумит, волны, эти волны… снова и снова. Черной ватной шипучкой по мозгам.

Иду на кухню, наливаю воды. Спрашиваю это распухшее нечто:

— Что здесь происходит? — вчера это было нормальным лицом, даже симпатичным. Еще раньше — самым близким и любимым. Острый носик, большие выразительные глаза, резкие, но мягкие губы. Спрашиваю теперь месиво из всего этого, и оно мне отвечает:

— Надо убить всех, — гнусавит, в нос отвечает мне месиво, — всех, кого увидишь.

— Зачем?

— Тогда этот день закончится.

Я не понимаю, что же это? День сурка, «сказка-про-белого-бычка», что за черт…

— Это же… Дура, ты ничего не напутала?

— Нет, дебил, я так уже месяц… — она кричит, розовые брызги летят изо рта, — живу.