Когда четырнадцатый, по вине радиста, сильно пострадал, суеверные зашептались про чёрного кота из Б-25, что он Илюшу сглазил. И что четырнадцатый — тот же тринадцатый, ведь бомбардировщика с номером тринадцать в полку нет. Я ещё пошутил, а не американский ли шпиён был в костюме енота? Наши смеялись, кроме Шлычкова, Леншиновского штурмана.

Чинили ИЛ долго, и я забыл про связанные с ним слухи.

Однажды, накануне ночного вылета, ко мне Шлычков подошёл:

— Меня с вами поставили, лейтенант. На четырнадцатого Илью.

Я обрадовался такому напарнику. Шлычков был парнем что надо, спокойный, уравновешенный. Книжки читал, классику, поэзию. Нам всем джаз нравился, Эдди Рознер, Утёсов. Ему — Шопен, Дворжак. Но над ним не подшучивал никто, очень он хорош был в работе.

Бывает, штурманы орут: «твою мать, сбрасывай, чёрт, собьют же!». А он без нервов, профессионально.

Но тогда Шлычков выглядел взвинченным и скрылся, прежде чем я стал расспрашивать. Правда, непосредственно перед вылетом он был вполне спокоен и решителен. Третьим членом экипажа назначили Тараса Волгина.

В отличие от Шлычкова, пулемётчик Волгин кипел энергией и с начала войны пребывал в эйфорическом состоянии. Словно только её и ждал, стуча молотом в вологодской кузнице. Он носил пышные усы, коверкотовую гимнастёрку, вместо хлопчатобумажной, бриджи. Был чемпионом гарнизона по расписыванию пули, а уж в питье «ликёра шасси», коктейля из глицерина и спирта, мог бы выйти на всесоюзный уровень.

Я счёл команду подарком мне к юбилею. В смысле, что вылет у меня был юбилейный, пятидесятый боевой.

— Ну и вонище здесь, — прокомментировал Волгин, располагаясь на корме, — Стряпня моей тёщи покойной лучше пахла.

Я потянул воздух ноздрями, но запах был родной, спёртый запах железа, масла, войны.

Пока переодевался в меховой комбинезон, поймал на себе взгляд штурмана. Он жевал губу, будто хотел что-то сказать.

— Ты в порядке, Костя?

— В порядке, — смутился Шлычков, — Синоптики растревожили.

И он быстро юркнул в носовую часть, занял штурманское кресло впереди меня.

Что ж, погоду нам и впрямь обещали интересную, но мы в дальнебомбардировочном полку к подобным вещам привычны. Когда проводишь в полёте по девять часов, и нет ни автопилота, ни второго лётчика, любой шторм не в новинку.

Я сел за штурвал, проверил приборную панель.

Что-то чиркнуло по затылку легонько, я автоматически отмахнулся, повернул голову. Никого, да и кому там быть, люки задраены, самолёт готов к старту.

Я пожал плечами.

Плавно поднял ИЛ в воздух, прибавил мощность правым моторам. Набрал высоту.

В кабине засвистел ветер. Волгин, совмещающий обязанности стрелка и радиста доложил:

— Отец, связь установлена.

Он всех лётчиков «отцами» называл, даже тех, что, как я, были его младше.

Стрелка высотомера уверенно бежала в своём окошке. Тысяча метров, две тысячи…

Я пошёл на бреющем.

Волгин, фальшивя, забасил мелодию из Джеймса Кеннеди.

Я улыбнулся невольно. Ничего поделать не могу, сколько бы ни взлетал, душа поёт.

Всегда вспоминаю, как пацанёнком пропадал в аэроклубе, носился по селу с конструкцией из веток, воображая себя Икаром и обоими братьями Райт.

Шлычков давал указания. В тёмной безлунной ночи он был нашим поводырём.

Через час ИЛ достиг четырёхкилометровой отметки.

Я нагнулся за кислородной маской, и что-то вновь прикоснулось к моему затылку, щипнуло.