Я резко развернулся.

Что за ерунда?

Потрогал воротник, бронированную спинку.

— Мужики, угостите конфетой. Организм в сладком нуждается.

— А тебя, что ли, пайком обделили? — спросил Шлычков, заранее зная ответ.

— Да пропил я его, — объяснил Волгин.

— Эх ты, — штурман пожаловал пулемётчику конфету, и обратился ко мне, всё ещё вертящемуся в кресле:

— Лейтенант, приближаемся к территории врага.

— Ни пуха, ребята.

Я аккуратно поднял бомбардировщик к облакам, на семь тысяч метров. Температура в салоне понизилась до минус сорока.

Ветер обрёл плотность и повадки стали. Поддувая в кабину из «фонаря», он обжигал голые участки кожи, и если бы не комбинезон и краги с раструбами до локтей, я бы превратился в Икара наоборот.

— Влетаем в облако, — сообщил Волгин, ломая обледеневшие бивни усов.

Ощущение скорости исчезло вовсе. Точно мы врезались в болото, и замерли в его утробе. Из воздухоплавателей мы переквалифицировались в экипаж подводной лодки, созерцающий за иллюминаторами тягучее движение чёрного ила.

Я сверился с приборами, чтобы понять, в каком положении машина. Со всех сторон нас обтекала тьма. Показатели утверждали, что мы по-прежнему летим вперёд.

Я налёг на штурвал.

Цинковое ведро, мой туалет, с грохотом покатилось по полу. Благо, моча в нём зацементировалась холодом.

Справа вспыхнула молния.

Восемь тысяч по высотомеру. Мы вползли в грозу.

То тут, то там мрак озаряли хищные зигзаги и руны.

Волгин отпрянул и выругался, когда с дула его пулемёта сорвался пучок статического электричества.

Светлячки размером с ангелов, которых я видел на иконах в детстве, обсели самолёт.

— Господи, как красиво, — проговорил Шлычков, указывая на подсвеченное крыло.

Увлечённый небесным представлением, он не забыл отключить лишнее радиооборудование.

Мы плыли по узкому каналу, а на набережных безумствовал карнавал.

Винты вращались, зачерпывая свет, словно кружащиеся против часовой стрелки огненные обручи. Фюзеляж брызгал искрами всех цветов радуги.

«Не раздавило бы», — подумал я и отпустил штурвал.

И увидел собственное отражение в стекле: напряжённое и очарованное лицо. И ещё кого-то позади, склонившегося близко-близко к моему плечу.

Я вздрогнул, привязные ремни сковали грудную клетку.

Но единственное, что я нашёл за креслом — ведро, каким-то образом снова вставшее стоймя.

— Вижу просвет! — объявил Волгин.

Хмурясь и, попеременно, озираясь, я вывел ИЛ из грозового фронта. Шлычков изучающе смотрел на меня.

— Ничего мне не хочешь сказать? — поинтересовался я.

Он претворился, что не услышал.

Следующие полтора часа мы летели в относительной безопасности, под брюхами китовых облаков. Изредка темноту внизу раскрашивали всполохи артиллеристских залпов.

Волгин щёлкал тангентой переговорного устройства и бормотал в оттаявшие усы.

Шлычков, привалившись к спинке кресла, пил кофе из термоса. Я смастерил себе и товарищам по самокрутке, и собирался закурить, когда взор мой упал на окошко сбоку.

Кольнула мысль: пожар!

Но два огонька в моторе явно не походили на пламя.

Огоньки за решёткой, что это может быть?

Я прищурился.

И огоньки тоже прищурились.

Две точки. Два глаза, наблюдающих из щелей жалюзи.

Самолёт клюнул носом, и я, опомнившись, схватил штурвал.

— Задремал, отец? — спросил жизнерадостно Волгин, пыхтя табачком.

— Простите, — произнёс я.