|
Тюремщики вошли в камеру с победной улыбкой, а лысый врач объяснял окружающим, что они только что присутствовали при демонстрации типичного защитного механизма низших рас, способных на совершение самых гнусных преступлений, таких как убийство собственных детей и родителей, для того чтобы выжить, даже и не задумываясь о благородном самоубийстве. Он взял у Исаака пистолет, который тот все еще держал в руке, ласково погладил мальчика по голове и сказал ему, ты в безопасности: будешь жить в бараке в санчасти, а я с тобой еще раз-другой побеседую. И сделал знак шедшим позади солдатам, чтобы те его увели. Исаак практически не успел в последний раз посмотреть на Юдифь, мать, отца и деда. На улице ледяная, пронизывающая стужа разбудила его, и ребенок понял, что на его совести ужасное преступление и что вдобавок к тому, что из-за его кашля они попали в Треблинку, он был ничтожеством, обреченным на то, чтобы совершить эти убийства. Эту мысль поддержал лысый врач, который сделался мне другом и понемногу объяснял мне, что я скверный мальчик, застреливший всех своих родных, чтобы спасти собственную шкуру, и с бесконечным снисхождением сносил мое оторопелое молчание, постоянно что-то записывал в моем присутствии и кормил меня леденцами, ведь он же был моим другом. И спрашивал меня, о чем я думаю и что мне снится. Не знаю, что я ему говорил; про тот злополучный кашель я так никогда и не рассказал. А в один прекрасный день мой лысый приятель-врач без всякого предупреждения исчез, и через два часа Красная армия вошла в Треблинку.
* * * Вычеркнув себя из списков на эмиграцию во второй раз, он понял, что память о тех, кто обязан ему смертью, никогда не выпустит его из Израиля. И тогда, на следующий день после своего дня рождения, он долгим взглядом окинул Средиземное море, приютившее его море, рассудил, что пора уже пойти к мемориалу памяти о лагерях, выбрал для поездки в Иерусалим день, когда было поменьше народу, и два часа не отрываясь смотрел в Яд Вашеме на пламя, бывшее прерванной им жизнью родных людей. Выгравированное на камне слово «Треблинка» отозвалось в его сознании болью, потому что этот кашель, его кашель выдал их всех. А он смог выполнить обещанное только частично: остался в Израиле. Детей у него не было, не было и жены; у него не хватило сил сделать так, чтобы семья жила в его потомках. А еще он знал, что теперь думать об этом уже слишком поздно. Его душа плакала, глядя на пламя, и он ни на минуту не подумал о милосердном Господе, потому что они с Богом друг с другом не разговаривали вот уже сорок лет. Вернувшись в Дор, Исаак Лодзер, примерный гражданин, поглядел с балкона на море, взял свой стандартный армейский пистолет и, уверенный, что в его возрасте уже разрешено подумать о том, чтобы не существовать, лег в постель, терпеливо дождался, пока тьма сочувственно укроет все своим покровом, и вложил дуло себе в рот, так же как в свое время сделал, помнилось ему, отец. Разве что улыбаться не стал, потому что сына у него не было и некого было обманывать. Раз уж он не сумел довести обещанное до конца, можно в конце концов к ним присоединиться. Вероятно, из-за того, что железо было холодное, а может быть, от страха перед собственной решимостью, на него накатил предательский кашель, нестерпимый приступ кашля. Только не было тела матери, чтобы прижаться к нему лицом, стараясь, чтобы звук не долетел до ада. Из непонятного стыда он дождался, когда кашель утихнет и наступит тишина, приличествующая великим минутам. И выстрелил, сорок лет спустя после того, как впервые закашлялся, в надежде, что горе уже никогда не причинит ему боли.
Finis coronat opus
Horresco referens, возгласил святой Иоанн при виде седьмой печати, и вслед за ним я то же повторю, о братие, сегодня, в день, когда, после глубокого просветления, я утвердился в Истине, Сейчас и Здесь, там, где надо, в самом подходящем месте для подходящего момента, среди помета и вони, любезно припасенных Господом специально для меня, вынужденного репатрианта. |
