Теперь они уже смекнули, что к чему. Нужно просто действовать без проволочек. Получай, старуха ты этакая. А это тебе за то, что боснийка. А тебе за то, что коммунист. Эх, сука, промазал. Спокойно, Кикин. Давай, действуй! Добить коммуниста всегда было делом нелегким, как сказал святой Павел в стихе двенадцатом третьей главы Второго послания к Тимофею. Дослушав «Кримсон» в четвертый раз подряд, я, братие, не имел намерения превратиться в обезумевшего маньяка, которому музыка дырявит память, не позволяя думать о других, а потому нежно положил ружье на землю, достал кассету апостола Фриппа, поцеловал ее и выбросил наружу, жертвуя ею ради блага Человечества. И пожелал, чтобы «Кримсон» пробил голову муниципальному полицейскому, навсегда отпечатавшись в его репрессивном мозгу. Тогда, братие, я вставил в плеер Священную кассету, Музыкальное открытие века, Вторую часть «Последнего выступления» Пере Броза, Находку из магазинчика в Остерхаусгейте, никому неведомый, безотказный, настоящий, бодрящий, необычный, живой, сверхсовременный, высоко классический «Контрапункт» Фишера, музыкальную историю для таких ясных, бодрых и изобретательных умов, как мой, и от слез, выступивших у меня на глазах при звуках вступительной темы, мне чуть было не расхотелось творить правосудие. Пере Броз, скотина, играл изумительно. Так изумительно, братие, что я, Кикин Барселонский, почувствовал и принял степень отчаяния, которая, поспособствовав ему в сотворении такой красоты, впоследствии заставила его покончить с собой.

Я думал, что с другой стороны проезда не было, но понял, что ошибся, когда увидел, как из-за поворота выплыл капот джипа. Машина остановилась передо мной. Джейн на колесах. Она окликнула меня, не выходя из машины. Стоя под фонарем, где ей было прекрасно меня видно, я обиженно постучал пальцем по циферблату часов раза три или четыре, а может быть, пять-шесть, или семь-восемь, или девять раз. И только потом, как следует дав ей понять, во что я ставлю свое достоинство, подошел к джипу, думая о ее жевательной резинке, думая о том, что хочу пожевать ее жвачку, а потом я ей… Однако не успел ничего сказать, у меня даже не хватило времени додумать, что я сделаю с Джейн после того, как попрошу у нее жевательную резинку, как она вмешалась:

– Залезай, поехали, – сказала она мне.

И как будто свершилось чудо, при звуке ее голоса мне привиделась ее грудь, и я подумал, что жизнь прекрасна. Уже двенадцать лет я так не думал. Двенадцать лет и пять месяцев. Может быть, именно потому, что голова у меня была занята тем, как сто пятьдесят девять месяцев назад я развелся с Лидией, восемьдесят шесть месяцев назад бросил мерзкую тварь Мерседес, восемьсот двадцать два дня назад сбежал от Сони, а теперь мир со своими путеводными звездами открывается передо мной, как в кино, я не разглядел, что в джипе не было никаких жевательных резинок и Джейн тоже не было, а сидел там здоровенный шкаф, обчекрыженный, короткошеий и, судя по тому, как он постукивал большими пальцами по рулю, чрезвычайно нетерпеливый. Ars longa, vita brevis, провозгласил в своем Послании святой Иаков. И действительно, жить мне оставалось недолго, потому что Пепус схватил меня за воротник и швырнул к шершавой стене переулка, даже не выходя из машины. Вообразите себе, братие, что же произошло, когда он вышел из джипа; он схватил меня за волосы и поднял в воздух, туда, где смердело его вонючее дыхание. Он был из тех, кто все решает кулаками: расколол мне три зуба, повредил селезенку и сломал три ребра. Я был весьма заинтересован в том, чтобы превратить его сольное выступление в более выгодный для всех участников действия диалог, но должен признать, что ответить ему как следует мне не удалось, в основном потому, что в это время я предавался размышлениям о своей долгой, плодотворной и удивительной жизни, особенно в той ее части, где, на радость маме и, скорее всего, и папе, я бросил семинарию и стал трястись над женщинами, чтобы не обжечься, и решил, что на словах апостола Роберта Фриппа nocte te ipsum будет с тех пор строиться вся моя жизнь.