|
Да, Дунай по-венгерски «Дуна», и на всем свете, в жизни нет реки, которая на разных языках зовется так по-разному, как Дунай; да, я часто говорю «в жизни», когда речь идет о чем-то особенно важном; нет-нет, что ты, я еще совсем плохо знаю немецкий язык. Нет-нет, по-итальянски я, к сожалению, не говорю. Когда закончился концерт, она сказала ему, что рада была с ним познакомиться, очень приятно, а он возразил, нет-нет, этого мало, но она сказала, нет, пусть лучше каждый пойдет своей дорогой. Тут Золтан энергично воспротивился и заявил, ни в коем случае, а она устремила серые глаза в даль несбыточной мечты и, не глядя на него, проговорила: ты меня совсем не знаешь, а он ответил, я тебя знаю с незапамятных времен. И они не расстались. За все двадцать восемь дней они разлучались только тогда, когда он провожал ее до ворот Hоchschule и стремглав мчался в консерваторию, где снова и снова убеждался, что только на одном фортепиано должен заниматься по пятьдесят часов в день, чтобы достичь высочайшего уровня, а никакого другого уровня в консерватории не существовало. Теперь Золтан уже не тосковал и не грустил, потому что бродил по улице Шубертринг или по Городскому парку не один, рядом с ним было счастье, и пока они брели, не разбирая дороги, он думал, как в жизни может быть столько радости, пока Маргерита, молча глядя в сторону, пронзала серыми глазами даль несбыточной мечты, а если чувствовала, что на нее смотрят, тихо улыбалась. Ему пришлось забросить уроки немецкого, потому что вся сила, которая у него оставалась после долгих часов игры на фортепиано, была ему необходима, чтобы дышать и не погибнуть, задохнувшись от счастья. И в тот двадцать восьмой день они решили, давай сходим на Zentralfriedhof, говорят, там похоронены Бетховен, Брамс и прочие. В трамвае по дороге на кладбище она была немногословна, рассеянна, смотрела в окно и жала ему руку. Впервые за эти дни она не щебетала, как будто внезапно стала старше. И взгляд ее уже унесся в бесконечность.
А теперь он, с раскрытым от изумления ртом, только что дослушав, как голос, прекраснее которого в жизни нет, пел песню о несчастной любви, видел, что мыльный пузырь его счастья лопнул, почему же, Маргит, почему? А она спокойно, с какой-то обреченной покорностью судьбе объяснила ему, что на самом деле приехала в Вену не учиться, а для того, чтобы подумать, потому что не была уверена, хочется ли ей замуж. – Ты выходишь замуж? Ты? – Да, через две недели. – За кого? – За человека, который станет моим мужем. – У тебя есть?.. – Золтан так и остался с раскрытым ртом. – Да. – Но ты же любишь меня! – Да. И его тоже. И за него я должна выйти замуж. – Она помедлила и сказала: – В конце концов мне это стало ясно. – И после мучительной паузы: – Прости. Теперь в бесконечность устремились уже черные глаза Золтана. Он не осмелился упрекнуть ее в том, что она всколыхнула в нем напрасную надежду, потому что ни на что на свете не променял бы эти двадцать восемь дней бесконечной мечты. – Ты совершаешь ошибку, Маргит. – Нет. Я знаю, что делаю. – Она повернулась к нему и положила ему руку на колено. – И я знаю, что ранила тебя. Но ведь я… Золтан прервал ее, зажав ей ладонью рот. И так они стояли, пока тень памятника Моцарту безмолвно меняла свое местоположение. Игра на фортепиано и дирижирование оркестром внезапно лишились для него интереса, и по Пешту он больше не тосковал. Теперь вся тоска сосредоточилась на Вене, потому что сегодня в три часа дня в городе больше не будет Маргит и тихий свет декабря станет печальным, а улицы потеряют всякий смысл, потому что с них сотрется след шагов его возлюбленной. Когда тень от памятника падала уже совсем в другую сторону, Золтан хриплым голосом произнес: – Мы уже больше никогда в жизни не увидимся. |
