* * *

Впервые в жизни он плакал от эстетического наслаждения: несмотря на его глубокую восприимчивость, ему никогда не приходило в голову, что такое возможно. Но когда он услышал, как Маргерита поет «Gute nacht» таким чистым, безупречным голосом, это глубоко его взволновало. Ему и в голову не приходило, что в первых строках уже звучало предостережение:

Даже эти слова его не насторожили. Наверное, потому, что он всегда слышал их в исполнении баритона, а у Маргериты было чистейшее сопрано. А может быть, из-за того, что он был счастлив, они были счастливы и грелись на солнышке, он сидел на каменной скамейке, а она – на земле, положив голову Золтану на колени, и пела, пытаясь все объяснить:

Они долго молчали. Спокойно, тихо лились из его глаз последние слезы. Кладбищенский сторож прошел за их спиной благоговейно и осторожно, поглядел на них, наверное завидуя, и пошел дальше. В то время там еще не было туристов в спортивных костюмах, которые кричат, жуют жвачку и топчут хризантемы.

– На свете, в жизни нет ничего прекраснее твоего голоса.

Она умолкла, и ее серые глаза глядели вдаль, как будто пытаясь проникнуть в самую суть несбыточной мечты. Он продолжал:

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Все будут мечтать тебя послушать, и мне придется выпроваживать их на улицу, чтобы сначала постояли в очереди.

Она обернулась и, казалось, с жалостью поглядела на него. Тогда Золтан понял: что-то здесь не так.

– В чем дело, Маргит? – спросил он.

В ушах у него еще звучали отголоски «Gute nacht», когда Маргерита сказала ему, что должна уехать из Вены в три часа дня, что в это время отходит ее поезд и она не хочет, чтобы он провожал ее на вокзал, потому что не вынесет этого прощания. А еще она сказала ему, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, выпалила их именно так, как из пулемета. И добавила к этому, давай попрощаемся здесь, Золтан. Он даже рот раскрыл от изумления. Все было возможно, но только не это. Вот уже двадцать восемь дней его жизнь была обернута радужной оболочкой снов, а он, дурак, ни разу не подумал, что мыльные пузыри мечты всегда лопаются, оставляя за собой множество разочарований. Двадцать восемь дней, он их все по одному пересчитал, с тех пор как они познакомились на воскресном концерте, за ратушей. Она только что приехала в Вену, одна, и смех ее звучал нежно, а серые глаза смотрели в даль несбыточной мечты. Он уже целую четверть учился в Вене, скучая по родному Пешту, и влюбился в этот голос, который спрашивал его, свободно ли это место. У него напрочь вылетело из головы, чтó играли на том концерте, но он узнал, что родом Маргерита из Венеции; что нет, от венецианской сырости она пока что не заржавела; что она хочет попытаться поступить в Hochschule на отделение вокала, но это очень сложно, и если не получится, то ничего страшного, вернется домой, и все тут; что ей двадцать два года; что треску она не любит ни печеную, ни сырую, ни вареную, ни копченую, то есть совсем никакую; что да, конечно, знает, но уж извини, терпеть не может песню «Sotto il ponte de Rialto», потому что ее достали туристы; что в Вене у нее никого нет; что ну да… нууууу да, он ей тоже сразу понравился. У Золтана перехватило дух; он смущенно отвечал на вопросы этой девушки, в которой, казалось, еще не погас азарт путешествия, и сказал ей, да; я тоже; мне двадцать шесть; фортепиано, дирижирование и немецкий язык; да, это соответствует десятому году обучения игре на фортепиано; да, от Будапешта Вену отделяет множество документов, паспортов и разрешений на въезд, но по Дунаю до нее можно доплыть за четыре часа, хотя четырех часов вполне достаточно для того, чтобы почувствовать себя ужасно одиноким, а Minthz szivemböl folyt volna tova, / zavaros, bölcs és nagy volt a Duna; да, так и есть, все иностранцы говорят, что венгерский – очень трудный язык, но в Пеште, Фоньоде и Эгере на нем говорят и те, кто не учился грамоте, и маленькие дети.