Его преосвященство сложил снимки обратно в конверт и протянул конверт Солнье.

– Что это значит? – удивился тот. – Я могу их себе оставить?

– Они могут стать твоим спасением или твоей погибелью. В зависимости от того, как ты ими воспользуешься. – Монсеньор Гаус наклонился к нему поближе, как будто собирался поведать великую тайну. – Тот, кому известно раньше других, где протекает река, может стать хозяином ее русла. – И с улыбкой: – Так гласит еврейская традиция.

Ив Солнье одним глотком допил кофе. Кофе был изумительный. Он осторожно поставил чашечку на стол, размышляя о реках воды и реках крови. И поглядел своему собеседнику в глаза.

– Что означает Ноль, Номер Один, Номер Два и Номер Три?..

Монсеньор Гаус, прелат Ватиканской курии, терпеливо поведал господину Солнье, что убийство по найму – дело исключительно прибыльное, а под кодовыми именами Ноль, Номер Один и Номер Два выступали различные исполнители, задачей которых было выполнить заказ, не оставляя следов, что все это было весьма неприятно и что ему хотелось удалиться подальше оттуда, где могут выяснить про такие вещи. Жалости в Иве Солнье эта тирада не пробудила.

– Ты должен показать мне свою коллекцию.

Таков был уговор. Монсеньор Гаус провел его через потайную дверь и целый час показывал ему картины, созерцать которые было дано лишь тем, кто пользовался его полным доверием. У Ива Солнье перехватило дух:

– И этого никто никогда не узнает?

– Никогда. Покуда я здесь, всем, что тут происходит, ведаю я. А когда меня здесь уже не будет, никто меня не отыщет.

Солнье подошел к «Философу» и поглядел на его преосвященство.

– Ты никогда не задумывался, кто из нас двоих оригинал, а кто копия?

– Мама говорила, что ты был зачат первым, потому что я родился за пять минут до тебя… – При этом воспоминании монсеньор улыбнулся. – И все же у меня не остается сомнений, – продолжал он, глядя брату в глаза, – что оригинал все-таки я, а ты так навсегда и останешься дурной подделкой.

Участники переговоров обнялись посреди сиявшего на них со стен великолепия. Ив Солнье ушел, унося снимки, как охранную грамоту, и ни разу не оглянулся, зная, что не увидится с его преосвященством еще, наверное, лет двадцать. Монсеньор Гаус, однако, дал слабину и провожал его взглядом до тех пор, пока тот не вышел за порог. И молча допил кофе.

* * *

– Если я не ошибаюсь, монсеньор, все четырнадцать полотен, которые мы видим в этом великолепном зале, представляют собой четырнадцать оригиналов.

Его преосвященство стоял у входа в свою галерею и, бледнея, наблюдал за тем, как адвокат Ламбертини в элегантном черном костюме усаживается на удобный стул, на котором монсеньор еще недавно наслаждался созерцанием «Философа», а рядом с ним вьется тот самый агент с сигаретой в зубах, услугами которого он воспользовался два года назад и который, со всей очевидностью, ни от какого взрыва в гостинице не пострадал. Как же они, суки поганые, умудрились забраться к нему в галерею? И как же они, суки поганые, проведали о ее существовании?

Ламбертини сидел, опустив глаза, как всегда погрузившись в дремоту. Воспрянув из глубин сонного царства, он произнес, если бы не бесценная помощь, – тут последовал вежливый кивок в сторону агента, – я бы не обратил внимания на то, что вы сами, без свидетелей, устанавливаете все условия до мельчайших деталей и в результате вам достается оригинал, а туда, куда полотно должно было вернуться, отправляется отличнейшая подделка.

– Все это, – дрожащей рукой указал на свою коллекцию его преосвященство, – все это копии.