– Чушь собачья, монсеньор, – не повышая голоса, всегдашним любезным тоном ответил Ламбертини. Он махнул в сторону картин. – Думаете, они существуют только для того, чтобы радовать вас? – И продолжал, как будто не в силах сдержать раздражение: – Мне стоило долгих месяцев работы прийти к заключению, что на стенах галереи висят подделки.

– Вы не могли бы нас оставить наедине? – осведомился его преосвященство у иуды-агента. И с усмешкой продолжал: – Я полагаю, что вы теперь уже прекрасно знаете, где у меня хранится кофе.

Ламбертини почти незаметно мотнул головой в сторону агента, и тот вышел из зала.

Оставшись наедине с адвокатом, монсеньор сел в другое кресло.

– Мне бы хотелось возместить вам причиненный ущерб, – сказал он, прощупывая почву.

– Не выйдет. Я подам на вас в суд, если вы меня, конечно, не убьете.

– Никакой я не убийца. Чего вам нужно? Хотите Караваджо? – с болью в сердце, от которой у него чуть не перехватывало дыхание. – Хотите Леонардо?

– Подделки выполнены мастерски. Как же случилось так, что ни один из экспертов Ватикана… – Ламбертини замолчал. И широко раскрыл глаза от восхищения. – Все ясно. Это они сами, они и есть авторы подделок…

– Вы просто мелете языком. У вас нет никаких доказательств.

– Отдайте мне Рембрандта.

– Что вы сказали?

Молчание. Ход сделан. Теперь его очередь. Он пошел королем:

– Не отдам.

Черная королева Ламбертини приготовилась и пошла в атаку:

– Отлично. Мы подадим на вас иск в итальянский и ватиканский суд, и они займутся расследованием всех краж и подделок. – Он проверил позиции коня и ладьи: – Журналисты будут просто счастливы, монсеньор.

Монсеньор Гаус дрожащей рукой поднял слона с черной клетки и поставил его перед королем, защищая его от коварного нападения черной королевы.

– Вы не можете так со мной поступить, Ламбертини.

Он не заметил, где стоят черный конь и ладья.

– Как хотите. – Адвокат поднялся и жадно окинул взглядом все картины. – Подам на вас в суд. – Он мотнул головой в сторону прихожей. – Мой коллега пока составит вам компанию, чтобы вы не делали глупостей.

– За что вы со мной так?

– Animam pro anima, oculum pro oculo, dentem pro dente, – мрачно продекламировал Ламбертини.

– Не понимаю.

Ламбертини засунул палец себе в рот и оттянул щеку так, чтобы видна была челюсть. И показал ему дырку между зубами. В голове его преосвященства мелькнула только одна мысль: Ламбертини, человек чрезвычайно воспитанный, перешел к неприличным и оскорбительным жестам, а значит, дело дрянь.

– Все равно ничего не понимаю.

– У нас в Монтескальозо считается, что показать противнику дырку на месте зуба – знак глубочайшего презрения.

– Почему? Что я вам такого сделал? – Его преосвященство не мог понять, какой фигурой ходить.

– Из-за вас уволили адвоката Умберто де Люку.

– Да. За безнравственность. Но почему вас это так задело, что…

– Линчевание в газетах, – сурово продолжал Ламбертини. – Жестокие домыслы о тех, с кем он состоял в близких отношениях… Умберто де Люка раздавлен и помышляет о самоубийстве. – Тут адвокат снова показал ему дырку между зубами. – Вы представить себе не можете, как я вас ненавижу, монсеньор.

Монсеньор Гаус встал. И предложил рокировку:

– Давайте найдем способ договориться.