– Если я по своей вине провалю эти переговоры, меня ведь могут и убить.

Молчание. Хек остывал. Хек был с подрумяненным чесночком и небольшими ровными картофелинами, от которых исходил изумительный аромат. Теперь они не смотрели друг другу в глаза, сколько же времени прошло, как мы отдалились друг от друга, а работа у тебя теперь такая, что ты висишь на волоске между жизнью и смертью.

Ив Солнье знаком пригласил его преосвященство кушать. И сам показал ему пример, приступая к еде с таким жаром, как будто вовсе и не говорил несколько мгновений назад, что его могут убить. У монсеньора, напротив, аппетит пропал. Он отложил приборы в сторону и поглядел на своего собеседника:

– Провалить ты их провалишь. И все-таки я уверен, что ты найдешь способ остаться в живых.

– Что означает Ноль, Номер Один, Номер Два и Номер Три?

– Я не могу тебе этого сказать.

– Ерунда. Ты можешь рассказать мне все, что хочешь.

– Нет, мы играем в разных командах. Как так вышло, что из двадцати шести картин, которые привезли на выставку в Барселону, воры украли только те три, которые в Осло были на хранении у Церкви?

– Проще простого. Они были гораздо дороже всех остальных.

Монсеньор положил в рот кусочек рыбы и нехотя стал жевать.

– Тебя действительно могут убить?

– Мы можем друг другу помочь. Что означает Ноль, Номер Один, Номер Два и Номер Три?

– Короче, ты хочешь взять Гроссмана за яйца?

Солнье усмехнулся, помахивая вилкой. И снова принялся за еду. Монсеньор Гаус огляделся вокруг, желая убедиться, что поблизости нет официантов, и достал из кармана пиджака конверт. Потом положил его перед Солнье. Тот промокнул губы салфеткой, положил ее на стол и потянулся к конверту. Распечатал его, вынул несколько снимков. Четыре штуки. Увидев, что изображено на этих фотографиях, он поскорее запихал их обратно в конверт, чтобы чей-нибудь любопытный глаз ненароком не заметил, чего не следует. Монсеньору Гаусу показалось, что Солнье немного побледнел. Солнье сунул конверт себе в карман. Подождал несколько секунд. Было очевидно, что увиденное произвело на него сильное впечатление. По прошествии тысячи столетий он спросил, похлопывая себя по карману:

– А откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что это он?

* * *

В зале Святой Клары в здании Musei e Gallerie праздновалось завершение переговоров, которые, к всеобщему изумлению, прошли гораздо быстрее, чем можно было рассчитывать. Скрашивая ожидание, кардинал Гримальди из Pia Istituzione с сияющими от радости глазами вел разговор о пустяках с двумя нотариусами: одного из них, с согласия Ватикана, наняла Национальная галерея Осло, другой был главой нотариальной палаты Государства-города Ватикан. Когда у входа появился невозмутимый монсеньор Гаус в сопровождении словно язык проглотившего Вальцера и молчаливого адвоката Ламбертини, кардинал вышел ему навстречу; они обнялись. Я уже восемнадцать лет не был так счастлив, сказал кардинал. По подсчетам Гауса, восемнадцать лет прошло с того дня, как Святой Отец произвел его в князья Церкви. Кардинал Гримальди несколько рассеяннее поздравил всех остальных участников команды, и все умолкли. Продлиться торжественная часть должна была недолго, потому что пианисту, приглашенному, чтобы сыграть им Шопена и еще что-нибудь в этом роде, приспичило устроить трагедию и тем самым единолично расторгнуть контракт, хотя ему уже было заблаговременно выплачено пять процентов от гонорара. Что до самой церемонии, она была короткая, всего ничего, и состояла только в том, что норвежский нотариус и глава нотариальной палаты засвидетельствовали возвращение законным владельцам трех произведений искусства: «Коронования Богоматери» Пинтуриккьо, «Снятия с креста» Караваджо и самого примечательного полотна, которое, попади оно на черный рынок, стоило бы несметных денег, – «Философа» Рембрандта.