– Гроссман не станет себя компрометировать по телефону, – заметил адвокат Ламбертини, открыв глаза и уставившись на один из пустых стульев, – а скажет только, согласен или не согласен.

– Он согласится, – заявил монсеньор Гаус.

– А что вы написали на этой бумажке? – не смог удержаться Вальцер.

Монсеньор улыбнулся и сделал вид, что бесцеремонное высказывание его подчиненного осталось незамеченным. Пытаясь выйти из неловкого положения, тот перешел в наступление:

– По-моему, вы предпочитаете вести с уголовниками переговоры, вместо того чтобы предать их в руки правосудия.

– По-моему, заводить себе врагов нежелательно.

Ни тот ни другой не заметили, что адвокат, как будто бы погруженный в свои мысли, едва заметно кивнул.

– Вступать с ворами в переговоры значит красть, – не унимался Вальцер.

– Монсеньор Вальцер… – Тут Гаус окинул его самым ледяным взглядом, на какой только был способен. – Перестаньте разговаривать со мной таким тоном, мы же не дети малые.

Бесстрастный адвокат неуловимым движением дал понять, что ответ пришелся ему по вкусу. Вальцер, напротив, застыл от изумления с раскрытым ртом. И продолжал настаивать на своем:

– Если вы обнаружили их слабое место, какое угодно, то сейчас самое время с ними покончить. Как в случае с Умберто де Люкой.

– С Умберто у нас не было вражды.

– Однако вы его уничтожили.

– Чтобы избежать еще большего скандала.

Адвокат Ламбертини снова задремал.

Монсеньор Вальцер запальчиво ткнул пальцем в воздух:

– Вы правы, так оно и есть. Но ведь они-то как раз враги.

– Не имеет смысла душить противника, если хочешь, чтобы он улизнул, не царапаясь.

– Зачем же давать преступнику улизнуть? – И продолжал, не находя более убедительного довода: – Кесарю кесарево, а Богу…

– Монсеньор, – сухо, бесцеремонно, раздраженно оборвал его монсеньор Гаус. – Если хотите научиться вести переговоры в случаях, когда на кону миллионы, засуньте себе язык в карман, а проповеди в задницу.

Красный как помидор монсеньор Вальцер заглянул к себе в портфель и начал в нем рыться как будто в поиске утраченных ценностей.

По истечении шести минут неловкого молчания трое эмиссаров вернулись в залу. Делая над собой усилие, чтобы казаться непринужденным, господин Солнье, садясь, сообщил:

– Хорошо, месье Гроссман согласен вести переговоры.

* * *

– Выходит, теперь тебя величают Ивом Солнье.

– А тебя монсеньором.

– Между прочим, я епископ.

– Я не понимаю, что происходит. Я не контролирую ситуацию, твою мать.

– Мне жаль, но я обязан исполнить свой долг.

– Убить тебя мало.

– Во что тебя угораздило вляпаться, месье Солнье?

Они умолкли, потому что официант подошел к ним, чтобы убрать тарелки, предварительно окинув их обоих по очереди долгим взглядом.

– Что означает Ноль, Номер Один, Номер Два и Номер Три?

– Ты с ума сошел, если думаешь, что я буду тебе сейчас это объяснять.

– Как же ты хочешь, чтобы… У меня нет веских доводов, чтобы вести переговоры, если я не знаю, зачем Гроссман…

– Единственное, о чем ты должен со мной договориться, это о том, как вы собираетесь вернуть Церкви украденные полотна.

Господин Солнье улыбнулся официанту, который принес им тарелки с очень аппетитным хеком с картошкой. Когда тот наконец ушел, он наклонился над тарелкой и тихо проговорил:

– Если я по своей вине провалю эти переговоры, меня ведь могут и убить.